Вкус твоего страха - Добрая Вера - Страница 4

Я поднялся с кресла, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, по набережной канала, спешили прохожие, подняв воротники против ноябрьского ветра. Обычные люди. Обычные жизни. Обычные смерти — одна на брата, без остатка, без посмертного эха. Им невдомёк, что этажи выше находится тот, кто мог бы выпить их страх, как воду из графина, и даже не заметить.

А вот её страх я заметил. Её страх я не смог бы не заметить, даже если бы захотел.

Я отошёл от окна, подошёл к столу и взял папку, которую утром положила передо мной секретарша. Лиса Ветрова. Анкета, направление от невролога, результаты анализов — всё как у обычного пациента. Ничего, что указывало бы на её истинную природу. Да и откуда? Человеческая медицина не знает слова «нексус». Человеческая медицина вообще многого не знает.

Я закрыл папку и отложил в сторону. Потом взял телефон и набрал номер секретаря.

— Ирма, — сказал я, когда она сняла трубку. — Пациентка Ветрова. Я перенёс её следующий приём на среду. Да, на среду. В то же время. Нет, пятница отменяется. Просто перенесите, пожалуйста.

Я положил трубку и уставился на телефон так, словно тот превратился в змею.

Что я делаю?

Я должен был отказаться от неё. Должен был передать коллеге — любому из дюжины знакомых психотерапевтов, которые понятия не имели о вампирах, но отлично справлялись с паническими атаками.

Должен был вычеркнуть её имя из своего расписания и забыть, как я забывал сотни других пациентов, чьи эмоции были недостаточно яркими, чтобы вызвать у меня хоть искру интереса.

Вместо этого я перенёс её приём на день раньше.

Я закрыл глаза и сделал то, чего не делал уже очень, очень давно: попытался вспомнить лицо Катрин. Не обрывок видения, которое мелькнуло сегодня, когда наши руки соприкоснулись, а настоящее лицо, живое, из плоти и крови, такое, каким оно было до выстрела, до крови на снегу, до всего. И не смог. Там, где раньше зиял провал, теперь маячило что-то смутное, размытое, словно отражение в тёмной воде.

В чёрной воде. Той самой, которая снилась Лисе.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в оконном стекле. Из зеркала на меня никто не смотрел — зеркала меня не отражали, и это было первое, к чему я привык после обращения. Но в тёмном стекле, на фоне ноябрьского неба, я видел свой силуэт: высокий, сухощавый, с размытыми чертами. Человек, который давно не человек. Вампир, который поклялся не пить клиентов. Психотерапевт, который лечит людей от страха, питаясь им же.

Я усмехнулся своему невидимому отражению и покачал головой.

Что ж, правило есть правило. Я не буду пить её эмоции — по крайней мере, не так, как пью у обычных людей. Я буду делать свою работу, и помогу ей справиться с паническими атаками.

Я выясню природу её дара и, если получится, научу её контролировать его настолько, насколько это вообще возможно для нексуса. А потом… А потом передам её кому-нибудь из Совета. Или Камилле — она, с её многовековым опытом, точно знает, что делать с такими, как Лиса.

Я кивнул сам себе, убеждённый этим стройным, разумным, абсолютно логичным планом, и уже почти поверил в него, когда заметил, что мои пальцы всё ещё дрожат.

День тянулся бесконечно. Пациенты сменяли друг друга с обычной предсказуемостью: тревожный менеджер с нервным тиком, студентка с паническими атаками перед экзаменами, пожилой господин с депрессией, женщина средних лет с навязчивыми мыслями.

Я слушал их, кивал, задавал вопросы, применял техники, которые отточил за десятилетия практики. Но часть меня — та часть, что жила не разумом, а инстинктом, — отсутствовала. Она всё ещё была там, в утреннем кабинете, наедине с рыжеволосой девушкой, чей страх пах тёмным шоколадом и дымом.

Я пил их эмоции — понемногу, едва заметно, ровно столько, чтобы поддерживать силы. И каждый глоток был пресным. Водянистым. Никаким. Я сравнивал их с ней, и это сравнение было настолько не в их пользу, что к концу рабочего дня я чувствовал себя не сытым, а, напротив, более голодным, чем утром.

Когда за последним пациентом закрылась дверь, я отпустил Ирму домой, а сам остался в кабинете. Сидел в темноте, не зажигая лампы, и смотрел на город за окном. Огни, отражающиеся в канале. Спешащие прохожие. Машины, ползущие по набережной. Всё это было чужим, далёким, не имеющим ко мне никакого отношения — так смотрят на аквариум с рыбами, не испытывая ни симпатии, ни антипатии к его обитателям.

Когда часы на стене пробили девять, я поднялся, надел пальто и вышел на улицу.

Ноябрьский воздух был холодным и влажным, пахнущим прелой листвой и речной водой. Я не мёрз — вампиры не мёрзнут, — но холод всё равно чувствовал, просто он не причинял мне неудобств.

Я пошёл вдоль набережной, не разбирая дороги, позволяя ногам нести меня туда, куда они хотели. И ноги принесли меня к ночному клубу.

«Морок» был одним из тех мест, где вампиры моего типа могли кормиться без лишних вопросов. Никаких задних комнат с донорами, никаких кровавых ритуалов — просто музыка, толпа, танцпол, алкоголь и та тягучая, густая смесь эмоций, которую выбрасывает в пространство разгорячённая толпа. Похоть, зависть, пьяная тоска, дешёвый адреналин, мимолётная радость — для такого, как я, это был шведский стол. Не изысканный, но сытный.

Я спустился по лестнице в подвал, где басы долбили так, что вибрировали стены, и окунулся в толпу. Меня никто не замечал, потому что за двести лет я научился быть незаметным, когда нужно: не исчезать, нет, просто становиться частью фона, тенью среди теней. Я прислонился к колонне и открылся.

Эмоции хлынули в меня, как вода в пересохшее русло. Похоть — горьковатая, с металлическим привкусом. Зависть — кислая, едкая, как незрелый лимон. Тоска — пресная, водянистая. Я пил их одну за другой, сортируя, как сомелье сортирует вина на дегустации: это — столовое, это — на каждый день, это — в мусор. Ничего выдающегося. Ничего, что сравнилось бы с…

Я оборвал мысль на полуслове и сжал кулаки в карманах пальто. Нет. Я не буду думать о ней. Я пришёл сюда, чтобы насытиться, и я насыщусь, даже если для этого придётся выпить всю танцплощадку до дна.

Я провёл в клубе два часа. К полуночи я был сыт — настолько, насколько это вообще было возможно после сегодняшнего утра.

Голод отступил, притаился в глубине, как зверь, которого покормили, но не досыта. Я знал, что он вернётся. Знал, что с каждым днём, с каждым сеансом с Лисой он будет становиться всё сильнее и требовательнее. И знал, что однажды он возьмёт верх.

Но это будет потом. Не сегодня.

Я вернулся домой около часа ночи. Мой пентхаус — верхний этаж старого доходного дома на Фонтанке, перестроенный под современное жильё лет двадцать назад, — встретил меня тишиной и темнотой. Я не стал зажигать свет: вампирское зрение позволяло видеть в темноте не хуже, чем днём, а мне нравилась эта иллюзия покоя, которую дарил ночной город за панорамными окнами.

Я снял пальто, повесил его в шкаф, стянул рубашку через голову и прошёл в ванную. Включил горячую, почти обжигающую воду и встал под душ, упёршись ладонями в мраморную стену.

Вода хлестала по плечам, по лопаткам, стекала по позвоночнику. Я закрыл глаза и снова увидел её. Лиса на кушетке: глаза закрыты, ресницы подрагивают, губы приоткрыты, рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо. Она погружается в свой страх, а я чувствую, как этот страх течёт ко мне — густой, тёмный, ароматный. И я пью его. Не так, как пил в клубе, — жадно, без разбора, а медленно, смакуя каждый оттенок.

Я выругался сквозь зубы и ударил ладонью по мрамору. Звук получился глухим, неудовлетворительным.

Всё было неправильно. Всё шло к тому, чего я боялся больше всего: к импринтингу. К той самой привязке вкуса, о которой вампиры-эмпаты рассказывали шёпотом и только в кругу самых доверенных.

Если ты нашёл человека, чьи эмоции идеально резонируют с твоим голодом, ты пропал. Ты можешь пить кого угодно, но сыт не будешь. Ты можешь не видеть его месяцами, но думать будешь о нём каждый день. Ты можешь пытаться забыть, но твой организм, твоя вампирская сущность не забудет. Она будет требовать, выть и сводить с ума, пока ты не сдашься и не вернёшься к источнику.