Вкус твоего страха - Добрая Вера - Страница 2

И когда этот мужчина посмотрел на меня — прямо, спокойно, без того оценивающего прищура, с каким обычно смотрят врачи на нового пациента, — мне вдруг стало не по себе. Не потому, что в его взгляде было что-то угрожающее. Наоборот. В нём не было ничего. Совсем. Так смотрят старые портреты в музеях — вроде бы на тебя, а вроде бы сквозь, в какую-то свою, давно ушедшую реальность.

— Доброе утро, — сказал он, и голос у него оказался низким, обволакивающим, с лёгкой вибрацией, от которой у меня почему-то побежали мурашки по предплечьям. — Лиcа Ветрова, верно?

— Просто Лиса, — поправила, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Можно без отчества, я не настолько взрослая.

Доктор Морро чуть приподнял бровь — движение было мимолётным, но я его заметила и почему-то покраснела, как школьница, ляпнувшая глупость на уроке.

— Лиса, — повторил он, словно пробуя моё имя на вкус. — Редкое имя. Садитесь, пожалуйста. — Он указал на кресло. — Чувствуйте себя свободно. Это не допрос и не экзамен. Я здесь, чтобы слушать.

Я села в кресло, поставила сумку на пол у ног и сцепила пальцы на коленях. Кресло оказалось удобным, но не слишком мягким — ровно такое, чтобы не хотелось развалиться.

Доктор опустился в кресло напротив, не сводя с меня глаз, и я снова поймала это странное ощущение, которое появилось ещё в приёмной перед дверью: воздух вокруг него был холоднее. Ненамного, на какой-то градус, но моя кожа это чувствовала. Может быть, кондиционер или сквозняк от окна.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — я хочу сразу обозначить формат нашей работы. То, что происходит в этом кабинете, не похоже на обычную беседу с врачом. Я не буду ставить вам диагнозы в привычном смысле слова. Не буду выписывать таблетки. Моя задача помочь вам найти источник вашего страха и понять, что с ним делать. Иногда для этого нужно просто разговаривать. Иногда делать определённые упражнения. Иногда возвращаться в прошлое, даже если это неприятно. Всё, что вы скажете здесь, останется между нами. Вы можете встать и уйти в любой момент. Так же вы можете отказаться отвечать на любой мой вопрос. Вам всё понятно?

Я кивнула. Его голос действовал на меня странно: он успокаивал, но не усыплял, а словно окутывал, как тёплый плед, и при этом в нём была какая-то скрытая вибрация, которую я чувствовала не столько слухом, сколько чем-то другим. Кожей, возможно. Или, может, тем самым непонятным даром, о котором я никогда никому не рассказывала.

— Тогда начнём с простого, — продолжил Эдриан, чуть откидываясь в кресле. — Расскажите, что привело вас ко мне. Не то, что написано в направлении от невролога, а то, что чувствуете вы сами. Своими словами.

Я набрала в легкие побольше воздуха, собираясь ответить что-то заранее заготовленное — про панические атаки, про метро, про скорые по ночам, — но вдруг осеклась, потому что в этот самый момент поймала его взгляд и поняла: он не слушает, а смотрит. Не на моё лицо, не на мою одежду, не на то, как я нервно тереблю ремешок сумки. Он смотрит куда-то глубже, туда, куда обычно никто не заглядывает. И от этого взгляда все заготовленные слова вылетели у меня из головы, оставив только правду. Голую, неудобную, давно запрятанную правду.

— Мне страшно, — тихо произнесла я, и мой голос дрогнул. — Всё время страшно. Даже когда ничего не происходит. Или когда я дома, в безопасности, в своей постели, под одеялом. Я просыпаюсь ночью от того, что не могу дышать. Мне снится один и тот же сон о том, будто я тону в чёрной воде, и вокруг меня лица, мёртвые лица, и они смотрят, и я знаю, что это не мои лица, не мои смерти, но они… они внутри меня. И я не могу их вытащить.

Я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Нет, только не это. Я ненавидела плакать при чужих людях. А он был чужим — посторонним, незнакомым мужчиной, которому я просто заплатила деньги за то, чтобы он меня выслушал. Но слёзы уже стояли в горле, и я замолчала, чтобы не сорваться.

Эдриан не отвёл взгляд. Не полез за салфетками и не забормотал дежурных утешений. Он просто сидел и смотрел на меня, и в его серебряных глазах появилось что-то новое — не сочувствие, нет, скорее интерес. Глубокий, острый, почти голодный интерес, который промелькнул и исчез так быстро, что я списала его на игру света.

— Чёрная вода, — повторил он задумчиво. — И лица. Вы видите их отчётливо?

— Нет, — покачала я головой. — Они размытые. Как будто под водой, но я знаю, что они мёртвые. Я чувствую это.

— Что именно вы чувствуете?

— Их… страх. Боль. Ужас. Как будто я сама умираю вместе с ними, только не своей смертью, а чужой. Как будто я впитываю всё это, как губка, а потом ношу в себе и не могу избавиться.

Он помолчал, и я снова заметила эту странность: жилка на его виске запульсировала, а зрачки, кажется, стали чуть шире. Или мне показалось, ведь свет в кабинете был мягким, а шторы — полупрозрачными, но в этот момент мне вдруг почудилось, что его глаза потемнели. Совсем чуть-чуть, на какую-то долю секунды.

— А давно это началось? — спросил он ровным, бесстрастным голосом врача. — Сны, страхи, ощущение чужих эмоций?

— Год назад. Может, чуть больше. Но раньше было слабее, а теперь… — я замялась, подбирая слова. — Теперь мне кажется, что я схожу с ума.

— Вы не сходите с ума, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я почти поверила. — Ваш разум в полном порядке. Проблема не в нём.

— А в чём?

Морро не ответил сразу. Вместо этого чуть наклонился вперёд, и я снова ощутила этот запах — сандал, что-то ещё, что-то неуловимо пряное и холодное одновременно.

— Давайте попробуем небольшое упражнение, — вместо ответа предложил мужчина. — Закройте глаза.

Я заколебалась. Закрывать глаза перед незнакомым человеком, пусть даже врачом, мне совсем не хотелось. Но что-то в его голосе или в этом запахе, или в самом воздухе кабинета заставило меня подчиниться. Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

— Теперь представьте себе этот сон, — проговорил он. — Чёрную воду. Только на этот раз вы не тонете. Вы стои́те на берегу и смотрите на неё. Получается?

Я попыталась. Обычно, когда я пыталась думать о сне, меня тут же накрывало паникой — сердце начинало колотиться, ладони потели, дыхание сбивалось. Но сейчас, в этом кресле, под этот голос, всё было иначе. Я действительно увидела берег. Чёрная вода была спокойной, почти зеркальной. Никаких лиц, никакого ужаса. Только вода и смутная мужская фигура на противоположном берегу.

— Получается, — прошептала я. — Там кто-то есть.

— Кто?

— Мужчина. Я не вижу лица. Он стоит на том берегу.

— Он пугает вас?

Я прислушалась к себе. Странно, но — нет.

— Нет. Он… ждёт.

В кабинете повисла тишина, и я вдруг поняла, что страх, который душил меня всё утро, который сжимал горло в лифте и холодил пальцы на подходе к бизнес-центру, исчез. Совсем. Как будто кто-то открыл клапан и спустил давление. Я чувствовала себя лёгкой, пустой, почти невесомой. Такого не было уже много месяцев.

— Открывайте глаза, — сказал доктор, и я подчинилась.

Эдриан Морро сидел напротив и смотрел на меня, но что-то в нём изменилось. Я не сразу поняла, что именно. А когда поняла, внутри у меня всё похолодело.

Он был бледен. Не просто бледен, а бел, как полотно. На лбу выступила испарина, жилка на виске пульсировала часто-часто, а зрачки — теперь я видела это отчётливо — заполнили почти всю радужку, оставив лишь тонкий серый ободок. Мужчина смотрел на меня так, словно я была не пациенткой, а чем-то совершенно иным. Чем-то, чего он давно ждал и боялся одновременно.

— Что вы сделали? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось. — Со мной что-то сделали? Мне стало легче. Как?

Он моргнул, и наваждение исчезло. Лицо разгладилось, зрачки сузились до нормального размера, лёгкая полуулыбка вернулась на губы. Только бледность никуда не делась, и жилка на виске всё ещё пульсировала.