Вкус твоего страха - Добрая Вера - Страница 12

— Питаетесь, — повторила я. Слово прозвучало странно, почти неприлично.

— Да. Эмоции для меня как пища. Без них я слабею, теряю силы, в конце концов, умираю. Поэтому я стал психотерапевтом. Пациенты приходят ко мне со своим страхом, болью, виной, и я впитываю эти эмоции. В небольших количествах, чтобы не навредить. Это позволяет мне жить среди людей, не причиняя им зла.

Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то медленно, со скрипом, встаёт на место. Вот почему после сеанса мне становилось легче. Он забирал мой страх. Пил его. А потом сидел бледный и обессиленный, потому что то, что он пил, было слишком сильным для него.

— А что насчёт зеркал? — спросила я. — Вы не отражаетесь в них.

Он вздрогнул, едва заметно, но я уловила.

— Вы заметили.

— Заметила. В первый же день. И во второй. И сегодня.

Он помолчал, глядя в пол. Потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени у меня внутри всё перевернулось. — Я не всё могу вам рассказать. Не сейчас. Есть вещи, которые вам пока не нужно знать ради вашей же безопасности. Но я хочу, чтобы вы знали главное: я не причиню вам вреда. Никогда.

— А тот человек из моего сна? Из видения? Кто он?

— Это я. До того, как стал тем, чем стал.

— А женщина?

— Катрин. — Он произнёс это имя так, словно оно жгло ему губы. — Она была моей невестой. Она умерла, спасая меня. Это всё, что я помню.

— А я?

Морро поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, — сказал он. — Возможно, вы — это она. Возможно, просто похожи. Возможно, ваш дар открывает вам доступ к моей памяти. Я не знаю, Лиса. Я ничего не знаю.

Он замолчал. Дождь за окном стих, только редкие капли стучали по отливу. В комнате было тихо, тепло, и свет от торшера падал на его мокрые волосы, на бледное лицо, на руки, сжимавшие полотенце.

Я встала с кресла и подошла к нему. Сама не знаю зачем. Ноги сами несли. Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, и в этом взгляде было что-то, что заставило меня забыть обо всём: о врачебной этике, о том, что он, скорее всего, не человек, о том, что мы знакомы меньше двух недель. Всё это перестало иметь значение.

Я опустилась на диван рядом с ним. Он не шевелился, а только смотрел на меня, и его зрачки медленно расширялись, заполняя радужку чернотой.

— То, что вы видели во сне, — сказал он тихо, — это не просто видение. Это моя память. Когда вы прикоснулись ко мне, вы открыли канал. Теперь мы связаны.

— Что это значит? — прошептала я.

— Это значит, что я чувствую вас. Даже когда вас нет рядом. И вы, возможно, чувствуете меня.

Я вспомнила ту ночь после второго сеанса. Пробуждение в четыре утра. Желание, которое не было моим или было? Вспомнила, как представляла его лицо, его руки, его голос. Как кончила, думая о нём. И поняла: да, я чувствовала его. Чувствовала всё это время.

— Вы пили мои эмоции, — сказала я.

— Да.

— И я чувствовала это.

— Да.

— А вы? Вы чувствовали то, что чувствовала я?

Он закрыл глаза — на секунду, не больше, — и когда открыл их снова, в них стояла такая мука, что я невольно подалась вперёд.

— Каждую ночь, — сказал он. — Каждую минуту. Ваш страх, ваша боль, ваше… желание. Я чувствовал всё и не мог остановиться.

Я протянула руку и коснулась его лица. Кожа была холодной как всегда, но под моими пальцами она словно потеплела. Эдриан замер. Я провела ладонью по его щеке, по линии скулы, по виску, где всё ещё пульсировала жилка. Он закрыл глаза и выдохнул — долгий, прерывистый выдох, похожий на стон.

— Лиса, — прошептал он. — Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю.

Я наклонилась и поцеловала его.

Это был странный поцелуй. Не такой, как я ожидала, — не горячий, не жадный, не торопливый, а медленный, изучающий, как разговор на языке, которого никто из нас не знал, но оба понимали.

Его губы были прохладными, но не холодными, и от них исходил тот самый запах — сандал, пряности, что-то ещё, — который я запомнила с первого сеанса. Я чувствовала, как он пьёт меня — не кровь, нет, что-то другое, — и от этого по телу расходилось тепло, мягкое и густое, как мёд.

А потом я прикусила губу. Случайно или не случайно, и капля крови выступила на коже.

Морро сначала замер, а потом резко, почти испуганно отстранился, и я увидела его лицо. Зрачки залили радужку полностью, и глаза теперь были не серыми, не чёрными даже, а какими-то бездонными, как два колодца, ведущие в пустоту. Губы приоткрылись, и я увидела клыки — удлинившиеся, заострившиеся, — и на одном из них блестела капля моей крови.

— Вы даже не представляете, что делаете со мной, — сказал он, и голос его был не голосом, а рычанием — низким, гортанным, вибрирующим где-то глубоко в груди.

Он встал — резко, одним текучим движением, — и отступил к двери.

— Мне нужно идти.

— Эдриан…

— Я пришёл сказать вам правду. Я сказал то, что мог. Остальное — позже. Когда будет безопасно.

— Безопасно для кого?

Морро не ответил. Бросил полотенце на стул и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась сидеть на диване одна, в тишине, прижимая пальцы к губам. Они всё ещё чувствовали его поцелуй. И кровь — свою кровь, которую он попробовал.

Я слизнула каплю с губы. И в тот же миг меня захлестнуло — волна чужих эмоций, не моих, его. Страх, голод, желание, отчаяние, нежность, боль. Всё это смешалось в один коктейль, от которого закружилась голова и подкосились ноги. Я откинулась на спинку дивана и зажмурилась.

Он хотел меня. Не как пациентку и не как воплощение давно умершей невесты, а как женщину. И это желание было таким сильным, что пугало его самого.

Я открыла глаза и улыбнулась — глупой, пьяной улыбкой, которую никто не видел. Потом встала, прошла на кухню и наконец, включила чайник. Теперь мне действительно хотелось чаю.

За окном снова начался дождь. Я стояла у плиты, грела руки о горячий чайник и думала о том, что только что переступила черту, за которой моя жизнь уже никогда не будет прежней. Что теперь я связана с Эдрианом каналом, о котором он говорил, и что эта связь будет только усиливаться. Что он опасен, и я это знаю.

И что, несмотря на всё это, я жду следующей встречи с таким нетерпением, какого не испытывала никогда и ни к кому.

Я налила чай, села за стол и сделала глоток. Чай был горьким, потому что я забыла положить сахар, но мне было всё равно.

Глава 8. Откровение Совета

У любой силы есть иерархия. У любой иерархии — свой страх

Эдриан

Вызов пришёл через два дня после ночного визита к Лисе. Не конверт, не записка, а личный звонок. Виктор никогда не звонил сам, предпочитая общаться через секретарей, помощников и прочую свиту. Но в этот раз на экране моего телефона высветился именно его номер: короткий, из четырёх цифр, известный только членам Совета. Я смотрел на экран несколько секунд, прежде чем ответить. Знал: если Виктор звонит сам, значит, разговор будет серьёзным.

— Морро, — произнёс он без приветствия. Голос, как всегда, глухой, с хрипотцой. — Завтра в восемь. Особняк. Приходи один.

И отключился.

Я положил телефон на стол и посмотрел в окно. За стёклами темнело, ноябрьский день угасал быстро, словно кто-то прикручивал фитиль. Я думал о том, что Виктор не вызвал бы меня одного, если бы речь шла об обычном деле. Охота, распределение территорий, внутренние склоки — всё это решалось на общих собраниях. Личный вызов означал одно: он точно знает. Или догадывается. Или и то, и другое.

Я не стал тянуть. Ровно в восемь я уже стоял перед воротами особняка на Большой Конюшенной. Те же фонари, та же брусчатка, та же тишина, нарушаемая только шорохом ветра в голых ветвях. Но сегодня двор был пуст: ни охраны на ступенях, ни молодых вампиров у входа. Особняк словно вымер или затаился.