Женщина Палаты Мер и Весов - Сухаров Алексей - Страница 1

Annotation

Остросоциально-комедийная пьеса с захватом заложников. Секта поедателей голов, обслуживающая глубоководный ужас. Сатирический лог выжившего в астероидной кремации. Персонификация аутовоспалительного заболевания на полях разборок полубогов и трикстеров. Множество как будто банальных, бытовых зарисовок и масса, по выражению самого автора, абсурдной эротики – все это, и даже больше, вы найдете в этом насыщенном, полистилистическом сборнике рассказов самых разных форм и размеров. Имитируя что угодно, от магического реализма до работы бортового компьютера, нашпиговывая страницы всевозможными отсылками, автор производит текст, как насмешку, текст, как провокацию, текст, как перфоманс – доходя до той степени, что местами это и в самом деле начинает напоминать нормальную, человеческую литературу.

Женщина Палаты Мер и Весов

Ублиет

Пароли Панамы

Научная фантазия

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

1

2

Женщина Палаты Мер и Весов

Посвящается всем<i>Не посвящается никому</i>

Спасибо моей семье, моим друзьям, моим бета-ридерам<i>а также Дуське, Снежинке, Пушинке и прочим – скучаю</i>

Ублиет

День клонился к беспокойному закату, и усталые пятки молодого Подмастерья спешили, сбиваясь, по острой брусчатке по направлению к жилищу, в скромную, низкую, грязную каморку для ночевки, которую какому-то больному разуму однажды показалось правильным величать “домом” – и все, словно голосуя за введение очередного хамского побора, единодушно подхватили. Подмастерье, голодный, простывший, шмыгал носом и сглатывал, пытаясь одновременно прочистить дыхательные пути и слегка угомонить сосущий желудок; на ужин его ждали краюха жидкого хлеба и кружка кипятка с чесноком – выпьет, закусит, а утром, глядишь, немного отпустит, и новые двенадцать часов монотонной обработки кожи пролетят чуток повеселее. Надежда – то, что держало Подмастерье на плаву вот уже третий год, все то время, что прошло с тех пор, как он покинул родные края и отправился на обучение, или же, как говорил его отец, “покорять Город”. Город покоряться не хотел, по крайней мере, какому-то Подмастерью, и теперь он, с трудом соображая, что делает, свернул на злополучную Улицу, дабы сократить свой путь и оказаться в холодной кровати на пару минут пораньше.

Улица приобретала свою мрачную репутацию долго и тщательно: лет сто назад это был квартал воров и головорезов, и вот уже целый век окна близлежащих домов на эту Улицу не выходили; затем она служила местом встречи наемных убийц и их заказчиков, ну а в последнее время ее занимали пришлые орды побирающихся кочевников. Рискнешь проскочить мимо – останешься без последних штанов. Но тут вот какое дело: месяца четыре назад сто сорок седьмой (с момента начала счета, а начали его, как будто, совсем недавно) правитель Города, Фридрих II Рыжий, поручил своей свирепой, бесстыжей братии очистить вверенную ему территорию, включая Улицу, от “Смуглой Скверны” и, что даже удивительно, у него получилось: исчезли баулы, лохмотья и лошади, и только брусчатка в закатном свете выглядела более алой, чем обычно, еще храня память о том, что здесь происходило нечто страшное. Улица стала пустынной, следовательно, наверняка безопасной; но жители Города, обходившие эти места стороной буквально с рождения, не могли заставить себя вдруг отбросить все предрассудки и снова использовать ее по прямому назначению.

А вот Подмастерье рискнул. Простуда только придавала ему решимости: он быстро, лихорадочно шагал, вперившись в одну случайную точку на горизонте, он с силой, как бык, дышал, разбрызгивая содержимое заложенного носа по сторонам и лодыжкам, он понимал, что если кто-то встанет у него на пути с дурными намерениями, нужно будет собрать оставшиеся силы, толкнуть, ударить и броситься наутек; в общем, он ожидалстолкнуться с неожиданными, тем самым, победить.

– Мне так тебя жаль, – раздалось откуда-то сбоку.

… … … Жаль??? Подмастерье чуть не завалился наперед от недоумения. На этой Улице он был готов услышать свист, грубости, оскорбления, требования помочь монеткой, предложения подойти и пообщаться, абсолютно любую подобную фразу, на что он обязательно бы ответил одинаково – побегом – но… жаль? Подмастерье обернулся к звуку и увидел решетку выбитой в камне бандитской тюрьмы, а по другую сторону решетки – достойно одетого мужчину с участливым, сочувствующим, и потому особенно противным, выражением на мягком, аккуратном лице.

– Это вы мне? – спросил Подмастерье и подошел к решетке поближе, мгновенно отбросив всяческую предосторожность.

Наверное, увидеть одинокого пленника прямо посреди квартала было бы удивительно где угодно, но только не на этой Улице и не в этом Городе. История Улицы говорила сама за себя; конечно, трудно себе представить, что какой-то кочевник оставался незамеченным при Фридриховских чистках так долго, что смог выжить и не умереть от голода, но все же это не исключено; гораздо более вероятен вариант, при котором сиделец – то ли чужой и лазутчик, то ли дезертир, но наш, и он оказался за решеткой не так давно. Этот Город – лакомый кусочек для сотен неугомонных феодов по всей Европе, и ночные патрули регулярно ловят как вражеских шпионов, так и собственных предателей. Одного такого, вероятно, схватили где-то поблизости да и затолкали в этот каменный карман, чтоб не тащиться назад, а потом благополучно о нем позабыли.

– Тебе, а кому же? – разулыбался плененный. – Как же жаль…

Сколько Подмастерье себя помнил, столько Город сотрясали события – впрочем, так было с основания самой первой его стены. Из последнего: воспользовавшись занятостью братии при чистках “Смуглой Скверны”, Фридриха II Рыжего коварно заколол давний союзник-норманн, Эрик LXXVIII – Семьдесят Восьмой, не стоит благодарности. Он установил собственную власть, которая, правда, тоже продержалась недолго: к Городу подобрались орды Безумного Айвана, что преследовал Эрика, своего заклятого врага, от самого Урала. В отчаянной дикарской схватке верх взял Айван, но его, как и было предсказано кудесниками, погубила собственная жадность: караван с отравленными сладостями пропустили за мешочек монет на досмотре, и Айван самостоятельно спустился снять пробу. Таким образом, Городом начал управлять Людвиг XVI Рваное Тело, хитрец, интриган и автор идеи с караваном для Айвана. Казалось, что Людвиг достаточно умен, чтоб удержать престол хотя бы на один сезон, но не тут-то было: Город взял в осаду Ричард IV Английский, Поднебесный, а Людвига убрали собственные кредиторы. Ричард по-хозяйски уселся на трон, натравил псов на прежних советников и направил все ресурсы на устранение дыр в обороне: с Востока прорывались тучи монгольского Хана, с порохом и таранами. Складывалось ощущение, что Город, при желании, может покорить каждый. Ну, кроме самого Подмастерья.

Жаль? Ну, вообще-то да, жаль, подумалось вдруг пареньку. А как же не жаль: голодный, простывший, без денег и без жилья достойного. Все обещают: мастером станешь – тогда заживешь, но когда это будет, неизвестно. Бедный он, бедный, как и его отец, как и его семья… Хоть одна валюта есть – молодость.

– А чо это, жаль-то? Чай, не юродивый, – отвечал Подмастерье в решетку, зачем-то выпрямившись и расправив плечи.

Никто его, Подмастерье, прежде не жалел – вот он и не задумывался.

Простым обывателям до всех этих перестановок во власти не было абсолютно никакого дела. Жизнь лучше не становилась, хуже – уже некуда, а на постоянных конфликтах зарабатывали только летописцы да могильщики. Когда на трон восседал очередной Обреченный, граждан собирали на главной Площади, чтоб поведать о том, кто, на сей раз, ими правит, какие правила вводят и почему теперь все обязательно наладится; даже дети пропускали эти сказочки мимо ушей. Тут же, на Площади, казнили представителей предыдущего властителя: летели с плеч изрыгающие проклятия головы и дергались в петлях не успевшие сбежать ноги, после чего собравшихся отпускали восвояси – до падения Текущего и временного триумфа Следующего. Сюрпризов не происходило: через несколько недель или месяцев народ снова лениво созывали на Площадь, и для некоторых это стало постоянным местом встречи и даже, в каком-то смысле, доброй традицией.