Смотритель маяка 4 (СИ) - Шиленко Сергей - Страница 9

Ничего.

Пианино даже не шелохнулось. Оно продолжало стоять на камнях, как скала, насмехаясь над моими расчетами.

— Мало, значит, — пробормотал я. — Недотянул по массе.

Открыл короб и начал засыпать землю снова. Я добавлял её, пока короб не заполнился почти до краев. Снова закрыл крышку.

В этот раз я не успел среагировать.

Как только кристалл заработал, пианино поднялось так быстро, что я едва успел схватиться за ножку.

— А ну стоять! — я потянул его вниз, и сел на крышку пианино, пытаясь придавить его к полу.

Инструмент пытался улететь с острова. Нужно было резко сбросить замкнутость. Я спрыгнул, не выпуская из рук ножку инструмента, привалил на нее тяжелый валун и ломом выдернул крышку короба. Инструмент перестал рваться ввысь. Нужно было то самоего идеальное состояние, когда предмет не падает, но и не стремится в небо.

Я начал осторожно выгребать землю из короба, пока не добился идеального баланса. Пианино зависло в нескольких сантиметрах от пола, едва заметно покачиваясь.

— Вот теперь в самый раз, — выдохнул я, вытирая рукавом взмокшую щеку.

Теперь инструмент был почти невесомым. Я мог двигать его одной рукой, просто задавая направление. Пол тонны медленно плыли за мной, как огромный черный кит, подчиняясь моим толчкам. Боцман едва не выпрыгнул в окно, открыв глаза после сна и увидев перед собой это. Я провел пианино через все этажи, маневрируя в узком лестничном пролете, пока не добрался до кабинета.

Там было сухо и просторно. Я аккуратно разместил инструмент в углу, подальше от влажных стен и сквозняков.

Сел в кресло и закрыл глаза. В голове всё еще крутились расчеты, но теперь к ним добавилось чувство странного удовлетворения. — Я приручил гравитацию. — Теперь оставалось самое сложное, как без абсолютного слуха и камертона заставить эту махину звучать?

Глава 5

Все облака, как назло, разбежались. Дождя на горизонте тоже не ожидалось.

— Тогда займемся бытовухой!!

Я стоял у инструмента с чувством, которое испытывает механик перед заброшенным станком: смесь уважения к массе и желания немедленно всё разобрать, чтобы понять, почему оно не работает.

Пианино стояло, как памятник чему-то великому и богатому. Облупившийся лак, из-за которого его, вероятно, и списали, придавал ему только важности. Как фронтовику в шрамах. Массивные ножки были украшены резными узорами в виде спирали. С внутренней стороны крышки клавиатуры располагалась надпись «Steinway Sons, Piano, New-York» и маленькая золотая лира.

— Солидный инструмент. Хотя на Титаник других не завозили.

Я открыл верхнюю крышку. Внутри обнаружился настоящий лес из стальных струн, припорошенный вековой пылью. Пахло старым лаком, деревом и застоявшимся металлом.

С точки зрения инженера, музыка — это всего лишь набор частот. Струна определенной длины, натянутая с определенной силой, выдает определенный звук. Никакой магии, только физика. Если струна провисла — звук низкий, если перетянул — высокая нота. Значит, задача сводилась к простой регулировке натяжения.

Порывшись в ящике, я смог найти только пару грубых пассатижей. К сожалению, корабельный плотник не подготовился к настройке роялей, за что был мной многократно упомянут. Я решил, что попробую покрутить без камертона. В музыкалке я не учился и грамоты не знал, но пел вроде сносно. По крайней мере во время застолья меня хвалили, особенно бабушка.

С первой клавиши где-то внизу инструмент издал звук, больше похожий на стон старого корабля, который медленно идет на дно. Глухо и как-то безнадежно.

— Ну, допустим, — пробормотал я. — Звук-то есть! С него и начнем.

Боцман, который до этого с интересом наблюдал за процессом, сидя на краю стола, слегка повел ухом.

Я зацепился за колок этой низкой струны и начал медленно, с чувством, подтягивать. Крутил по миллиметру, прислушиваясь. Для начала надо было хотя бы придать ей натяжение, потому что сейчас она просто трепыхалась.

Пассатижи соскользнули с колка, ударив по чугунной раме. Струны взвизгнули пронзительным звуком, который буквально прошил комнату. Боцман вздрогнул всем телом. Его уши синхронно прижались к затылку, а сам он, припав к полу, посеменил в сторону двери.

— Не вынесла душа поэта, да, Боцман — бросил я коту, продолжая крутить.

В голове всплыли какие-то смутные обрывки из детства. У деда была гармонь еще военная. И он все время жаловался, что там не звучит одна нота, очень важная, по его словам. Нота Ля.

— Гармонь… — проговорил я вслух — Гармошка! У меня же есть ориентир, чтоб его!

Я сходил на кухню и вернулся с губной гармошкой, которую принесло приливом с книгами и часами.

Гармошка, это, по сути, набор фиксированных стальных язычков. В отличие от пианино, где струна может растянуться или провиснуть, в ней пластины зажаты в корпусе. Он выдает конкретную частоту, много частот.

На корпусе гармошки мелким шрифтом было выбито: «A-minor». Для музыканта это значит «ля-минор». Для меня это означало «технический паспорт изделия». Значит, инструмент настроен в определенной тональности, и я могу использовать ее как точку отсчета.

Я приложил гармошку к губам и, плотно прикрыв пальцами почти все отверстия, оставил открытым только одно. Резкий выдох — и в тишине кабинета раздался одинокий, чистый тон. Это был мой идеальный камертон. Так мне казалось до второго продува той же ноты.

— Хм, а в чем дело? — высота ноты менялась от того, сильнее я дул или слабее.

Победная радость сменилась прагматичным анализом проблемы. Чтобы получить примерно одинаковую частоту на всем протяжений, надо дуть спокойно и одинаково каждый раз. И даже так звук не гарантировал точности.

— Даа, Володя, — прошептал я. — А дед ведь гнал в музыкальную школу. Нет же, лужи мерить и кораблики мастерить было приятнее.

Я нажал на клавишу пианино, которая, по моим прикидкам, должна была соответствовать этой ноте. Снова прозвучало что-то невнятное. Я взялся за колок и начал подтягивать прикипевший металл. Спокойный выдох в гармошку, четверть оборота, проверка, снова выдох.

В какой-то момент два звука — один из моих легких, другой из черного ящика — слились в один ровный, плотный гул. Я почувствовал почти физическое удовлетворение, как будто забил идеально гвоздь.

Дальше дело пошло по шаблону. Правда, на соль-диезе я чуть не впал в ярость. Эта нота в строе гармошки и в моем понимании пианино почему-то наотрез отказывались дружить. Я крутил колком туда-сюда, пытаясь «поймать» звук, но он всё равно оставался каким-то… косым. Кроме того, он даже в гармошке звучал каждый раз по-разному. В итоге я решил оставить проклятый соль-диез приблизительным.

И вот я выстроил целую октаву и решил проверить звучание аккордов в ней, это, когда не меньше трех звуков сразу.

— Давай, музыка, лейся — пальцы продавили три клавиши от ноты «До» вверх. Бедный Боцман, что попривык уже к странности происходящего, поднял шерсть на загривке.

— Не нравится? — я почесал щетину на щеке — Мне тоже. Что-то не так.

Мой стратегический просчет был в том, что губная гармошка не способна давать одинаковый строй. Выдохи разной интенсивности и усталость металла самой игрушки. Все это искажало настройку тем больше, чем дальше я двигался.

Все, что я действительно мог, это настроить точно одну ноту. И от нее самостоятельно откладывать какие-то интервалы, на что у меня музыкальных знаний не хватало. Но гармошка дала одно — каркас. Грязненько, но все же пианино обретало некий образ инструмента, а не ящика с проволокой.

— Пробуешь новое оружие? — раздался за спиной голос Мирель. — На Боцмане работает!

Русалка заботливо подняла кота на руки, когда тот подбежал жаловаться.

— Сам страдаю! — я улыбнулся девушке, что стояла возле выхода на лестницу — Но бросать работу на полпути не хочется.

— Эта коробка выдает так много звуков. — добавила она — Иногда они похожи на музыку!