Поколение М - Акунин Борис - Страница 75

Подошла Сашка. Максим ее обнял. Хотел спросить — ты-то хоть поела? Но увидел, что Лана тоже здесь — и внутренне сжался. Дочь была какая-то странная. Щеку не подставила, лицо каменное. На вопрос не ответила.

Он сказал, что отсюда заглянет на Кудринскую. «Ты со мной?» Нарочно спросил в единственном числе, на Лану не смотрел.

Сашка помотала головой.

— Полиция вернется, а я слилась? Нет, я остаюсь.

Лана же сразу сказала:

— Я пойду.

Сашка хмыкнула, резко повернулась. Отошла.

— Она что… в курсе? — шепотом, с ужасом спросил Максим.

Лана кивнула.

— Я ей рассказала. Только что. Надоело скрывать. Мы же подруги.

Посмотрела на его застывшую физиономию, положила руку на локоть.

— Да всё норм. Сашка, конечно, немножко офигела. Пусть попроцессирует. Но ничего. Всё правда норм.

— Какой «норм»?! — задохнулся Максим. — Что тут может быть «норм»? Шуры-муры с подругой дочери! Что ты натворила? Как я теперь покажусь дома?

И пошел прочь, подальше от Сашки. Лана — за ним.

— В смысле «шуры-муры»? У нас же любовь, — обиженно говорила она.

Максим только пыхтел.

Зря он наехал на девочку. Сам во всем виноват, старый дурак, практически педофил.

Главное — в прошлом году только-только выцарапался из долгих, мутных отношений с Ксаной. Выпер человека с любимой работы, из Москвы — уговорил перевестись в питерскую редакцию. Во время последнего разговора Ксана плакала, говорила: «Хорошо, я уеду. Если тебе так лучше, если тебе так спокойнее…» Основной его аргумент был — почти двадцатилетняя разница в возрасте, через несколько лет он будет стариком.

Но Лана младше на все тридцать пять…

Как это вышло, как?! Снежный декабрьский дурман, всё дело в нем. Начались невероятные, фантастические события, на которые уже перестал надеяться. Казалось, это волшебный сон. Пробудившаяся Москва, ощущение, что задвигалась История. Все ошалевшие, возбужденные, счастливые.

В тот вечер менты запихнули его в автозак. Там было тесно, весело. Прелестная девушка, похожая на юную Глаголеву, звонко пела «Je veux d’l’amour, d’la joie, de la bonne humeur!», и ей подпевали, тоже на французском. Максим шутливо говорил соседу, доценту РГГУ: «Хорошее мы вырастили поколение, товарищи». Потом, когда высаживали около отделения и менты куда-то отлучились, Максим заорал: «Полундра!» Все кинулись врассыпную, в темноту. Он схватил замешкавшуюся певунью за руку, потащил за собой. Они бежали через темный сквер, хохотали. Он споткнулся, бухнулся в снег. Она — на него. Стали жадно целоваться, всё еще не досмеявшись.

И девушка сказала: «А я вас знаю. Вы Сашин отец, мы с ней в одной группе учимся». Тогда еще можно было, необходимо было остановиться. Но не остановился. Потому что всё казалось сном. И потому что подлец.

Так и шли до самой Смоленской: Максим впереди, широкими яростными шагами, Лана не поспевала за ним, всё больше отставала.

— Прости меня, но так больше продолжаться не может, — говорил он голосом, в котором не было просьбы о прощении, только отвращение. — Ты в возрасте, когда можно ни о чем не задумываться. Ни о последствиях, ни об окружающем мире. Но я старый, и не просто старый. У меня газета, я участвую в большом важном деле. А это… То, что у нас с тобой… Просто за пределами. Всё, Лана, этому конец. Ты прекрасная, ты сказочная, ты принесешь кому-то огромное счастье. Но не мне. Я выпущенный пар, отработанный материал. Давай расстанемся. Пойми: я тебя не бросаю. Я от тебя без ума. В этом и проблема. Я не могу быть «без ума». Я хочу вернуться к нему, к уму обратно…

Он произносил отрывистые, с трудом дававшиеся фразы еще долго. Лана не отвечала.

Перед площадью Максим оглянулся и увидел, что он один. Когда она остановилась, или повернула назад, или куда-нибудь свернула — непонятно.

В горле встал ком. Максим откашлялся. Дернул головой. Вспомнил японское трехстишье.

Вот он и улетел. Сердцу больно, но оно свободно.

Теперь предстояло объяснение с Сашей. Стыдное и мучительное.

Вдруг пришла в голову спасительная мысль. Как сказала Лана? «Процессирует»? Это что-то из жаргона, принятого у них на психологическом факультете.

Надо дать дочери время разложить всё по полочкам, даром что ли она будущий специалист по устройству человеческой психики.

Сегодня дома не показываться. Переночевать у кого-нибудь из друзей, Сашке сообщить СМСкой, что будет совещание или аврал в редакции. А к завтрашнему дню у девочки шок пройдет, включится профессионализм. Синдроматика «страха старения», «возрастная либидозная компенсация», что-то в этом роде. Классифицирует, деэмоционализирует. Сумела же Сашка свои поездки к вконец окуклившейся матери превратить из стресса в материал для магистерской диссертации. «Паттерны позднего аутизма», что-то такое. А тут уже докторская намечается, угрюмо пошутил сам с собой Брыкин. «Бес в ребро как паттерн седины в бороду».

Он уже приближался к Площади Восстания. Теперь она стала Кудринской, но прежнее название опять сделалось актуальным. В сквере уже который день шумел и бурлил протестный лагерь.

На встречу в Сити, к семи, Максим не успевал, но ничего, придет попозже. Здесь, на площади, происходили вещи более важные.

Организовано всё было лучше, чем на бульваре и на Арбате. На скамейке около клумбы совещались трое координаторов. Всех их Максим знал. В отличие от говорунов из Оргкомитета эти были «от земли», из уличных активистов.

Ребята рассказали, что здесь тоже недавно побывали менты — и тоже якобы по жалобе местных жителей. Велели к одиннадцати вечера освободить территорию, иначе будут приняты меры.

Максим сообщил, что на Арбате та же фигня.

— Хорошо бы понять, чей это креатив — ментов, мэрии или приказ с самого верха, — сказал Кирилл, парень из ПАРНАСа. — Кого ждать — обычный патруль, ОМОН или внутренние войска? Будет совсем жесткач или мочилово-лайт?

— Попробую выяснить. Есть один канал. Скоро позвоню, — пообещал Максим и, раз такое дело, не стал задерживаться. Двинул в Сити.

Он думал, что в деловом смысле там будет только разговор с Щипком. Гена здорово помогает. И деньгами, и в техническом смысле. Его ребята построили отлично работающий закрытый канал для общения внутри Оргкомитета. Сегодня Максим планировал проконсультироваться по поводу полного перевода газеты в электронику: обеспечение трафика, защищенность и прочее. На случай, если отберут помещение и оставят без типографии.

Максим, собственно, и на сегодняшнее мероприятие согласился пойти только из-за Гены. Иначе в вечере памяти Клычова участвовать бы не стал. Серега, как раскопали после его гибели журналисты, был перец мутный. И похоже, не просто бандит, а с гебешными связями. Но Генка к Клычову относится трепетно. Обижать хорошего человека не хотелось.

Теперь же появилась еще одна причина. На встрече будет Валерка. От него можно получить ответ на вопрос касательно «жесткача» или «лайта».

В декабре, когда всё проснулось и зашевелилось, Савчук, после стольких лет, внезапно объявился. Попросил о встрече. Сказал, что служит в мэрии, что, хоть и государев человек, но как природный москвич сочувствует народному движению. Уж ему на его работе очень хорошо известно, до какой степени всё прогнило. Будет помогать, чем может. Давать информацию, предупреждать.

Максим воспринял эту инициативу как очень хороший знак. Если такой тертый калач, как Валерка, хочет втихаря сотрудничать с оппозицией, значит у них там всё очень непрочно. Еще малость покачать лодку, и начнется массовое перебежничество.

Савчук оказался человеком очень полезным. Пару раз, когда договориться с властями об акциях никак не получалось, сумел вывести на приемлемый компромисс. И неоднократно предупреждал об опасности. У народовольцев в Третьем отделении был свой агент, Клеточников. Валера что-то в этом роде.