Поколение М - Акунин Борис - Страница 50

Буквально через несколько секунд Валерий получил еще один знак, что фортуна переменилась. Вошел Клычов. Всё было не напрасно.

Разговор у них, правда, не склеился. Серега слушал невнимательно, косился в сторону. Валерий перед ним распинался и так, и сяк.

Мол, на Западе во всякой большой компании есть специальная должность, называется «директор по VIP Relations». Там отлично понимают: наладить и грамотно выстроить отношения с правильными людьми в правильном кругу жизненно важно для любого серьезного бизнеса. Тем более это необходимо у нас, где все ключевые вопросы решаются через личное знакомство.

— По прежнему профилю работы (а я служил в Пятом управлении КГБ по линии звезд), я знаю очень много очень известных фигур. Режиссеры, писатели, певцы, артисты. А через них можно выйти хоть на министров, хоть на руководителей думских комитетов, хоть на больших людей из президентской администрации.

— Позвони моему заму, — перебил Клычов. Сунул визитку. — Это по его части.

И отошел.

Встречаться с замом Валерий не собирался. Весь смысл в том, чтобы быть на прямом контакте с первым лицом. Причем на контакте неформальном. Иначе возьмут однажды фирму на цугундер, и загремишь вместе со всей братвой.

Расстроиться, однако, Валерий не успел. Увидел, что Клычов держит курс на Лиду. Подсаживается к ней. Очень недолго о чем-то поговорили, и она переместилась к Жанне. А у Клычова сделалась такая несчастная рожа, что Валерий чуть не хлопнул себя по лбу.

Вон оно как! Не он один, оказывается, продолжает сохнуть по принцессе Аэлите.

Ум моментально подсказал, как надо поступить. Сердце запротестовало, затрепыхалось. Но не до нежностей при нашей бедности.

Стиснул зубы, мотнул головой, отогнал слабость.

Присел к углу стола, наклонился к Сереге. И тихонько:

— Хочешь, уедешь отсюда с ней?

Клычов резко обернулся. Глаза яростные.

— Тебе, Сергей Петрович, ничего говорить и делать не придется. Я всё устрою. Заодно увидишь, как умеет работать Савчук.

Сглотнул. Ярости в глазах поубавилось.

— …Как?

Ну то-то.

— Для тебя ведь бабло не проблема?

Опять рассвирепел.

— Она не лярва! И за деньги мне не надо!

Валера быстро:

— Само собой. Но Лида актриса. И актриса без ролей. Это как цветок, который не поливают. Он от этого засыхает. Если ты устроишь ей съемки, да большую роль, она за тобой на край света пойдет. И даже побежит.

— Как я ее устрою?

— Ты — никак. Но на то у тебя есть Валерий Савчук. Подожди здесь. Выясню цену вопроса.

Парочка-тройка имен пришла в голову еще по дороге в администраторскую. В первую очередь он позвонил Голубеву, молясь, чтобы тот оказался дома и взял трубку.

Йес!

— Привет, Феллини, — поздоровался Валерий, использовав агентурную кличку. — Это Савчук. Майор Савчук. Не забыли меня?

Тот, ясное дело, забекал, замекал.

— Нет-нет, — сказал Валерий. — С прошлым это никак не связано. Его водой унесло, не вернется. Да и я теперь на другой работе. Расслабьтесь. Просто звоню узнать, как у вас дела. Почему давно ничего не снимаете?

— Никто не снимает, — буркнул Голубев. Он немного успокоился, но голос был все равно напряженный. — Не на что.

— А хороший сценарий у вас есть? Желательно телесериала.

— Есть, и даже два. Да что толку? Денег нигде не достать.

— А сколько нужно?

Режиссер ответил не сразу. Подумал.

— Минимум по пятнашке на серию. А серий в одной картине десять, в другой двенадцать.

«Пятнашка» — это пятнадцать тысяч долларов, сообразил Валерий. То есть полтораста хватит. Судя по Серегиному офису и тачкам, для него не проблема.

— А есть женская роль для дамы в расцвете лет, красивой, сексуальной?

— …В «Москве бандитской» у главного героя подруга такая. С богатым прошлым. Вы к чему ведете-то, Валерий Тарасович?

Не забыл отчество, труженик культуры.

— А вот к чему.

Валерий объяснил.

РОСТИСЛАВ ДРУЖИНИН

После долгих колебаний двигатель он все же выключил, хотя это было чревато. Если остынет, потом вхолодную может не завестись. Машине всего четыре с половиной года, пробег меньше 50 тысяч, а уже барахлит карбюратор. Износились жиклеры. Самому их хрен достанешь, а в мастерской сдерут мама не горюй. Но попусту жечь горючее тоже глупо, теперь одна заправка обходится в пятьсот пятьдесят.

Вспомнил, как первый раз сел в вишневую красавицу-«волгу». Незадолго перед тем поднялся из референтов в инструкторы, получил доступ к лимиту первой категории и, конечно, воспользовался.

Поездка была особенная, на торжественное заседание и концерт по случаю семидесятилетия Октября. Момент, когда жизнь находилась на пике, а тогда казалось, что это только начало настоящего подъема. Они ехали по празднично разукрашенной Москве и громко пели вдвоем «Всё выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц». Лидка была невероятно красивая в новом французском платье. После концерта, на банкете, Егор Кузьмич подошел к столу, за которым сидели инструктора с женами, каждому пожал руку, сказал несколько слов, а Лидке старомодно поцеловал пальцы. Какая, сказал, Дружинин, у тебя супруга красавица, залюбуешься. А потом вдруг говорит: «У меня скоро день рождения. Я пышности не люблю, но человек тридцать соберется, все свои. Приходите оба, а то надоели старые рожи». Ростислав аж задохнулся. Ведь второй человек в партии! Сообразил, что это не просто так, что Егор Кузьмич решил включить его в свой ближний круг. В голове замелькало: открыл тузовый прикуп, вышел в дамки, сорвал банк. Да, это был вертикальный взлет. Но закончился он таким же вертикальным падением.

Вскоре второй человек стал никаким человеком. Пятнистый подонок выпер его из Политбюро. А прихвостни Пятнистого вычистили всех, кто держал лигачевскую линию. У других мир рухнул в августе 91-го, а у Ростислава раньше. Испил горькую чашу до дна, как Иисус Христос. Причем в таком возрасте, когда у других всё только начинается.

Из центрального аппарата он рухнул в сраный Институт марксизма-ленинизма, пыль глотать. Не успел опомниться от удара — жена, предательница, всадила нож в спину. Ощущение было, что небо обрушилось на голову, земля ушла из-под ног. Он тогда чуть не свихнулся. Можно понять. Хотя стыдно вспоминать, какую он закатил Лидке истерику, когда она объявила, что полюбила другого. Поняла, что главная ее жизнь не в семье, а в искусстве, и что Слава с его благородством и великодушием должен это понять. Наверняка из какого-нибудь спектакля позаимствовала. У него в глазах почернело. Схватил с ковра на стене кинжал, подарок ингушских товарищей. Лидка завизжала, думала, зарежет. А он, как последний идиот, вытаскивал из шкафа ее шмотье, кромсал на куски, орал: «Это кто тебе привез? А это кто купил? Сука, сука неблагодарная!» Как юный Табаков, рубящий буденновской шашкой мебель в старом фильме. Срам невыносимый.

Она кинулась к двери, он разрыдался. И с тех пор ни разу ее не видел, только на экране. Смотрел фильмы, где она трахается, черт знает сколько раз. Рука сама тянулась к херу — ничего не мог с собой поделать, потом бывало гадко. Но покоцанная видеокассета и сейчас в ящике стола.

Лидка поднималась всё выше, сияла всё ярче, а он сползал, сползал в темную яму, и конца сползанию не было.

Одна-единственная вспышка надежды случилась в августе. Что Пятнистого наконец сковырнули, и теперь всё вернется, жизнь начнется заново. «Три счастливых дня было у меня».

В страшную следующую неделю, когда один за другим кончали с собой последние рыцари коммунистической идеи, Слава тоже всерьез задумался — не послать ли ему к черту жизнь, в которой нет и теперь уже точно не будет ничего хорошего. Презирал себя за то, что не хватает мужества на такой поступок. Но вовремя вспомнил цитату из великой книги «Как закалялась сталь»: «Шлёпнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самый трусливый и легкий выход из положения. Трудно жить — шлёпайся. А ты попробовал эту жизнь победить? Ты всё сделал, чтобы вырваться из железного кольца?»