Поколение М - Акунин Борис - Страница 43

Открылась дверь. Не Самотина ли?

Нет, Норка Джамшидова.

К ней Жанна бросилась безо всякой задней мысли. Просто обрадовалась.

Норка пополнела, черт те во что одета, за собой не следит, на лбу морщины, и какая-то поникшая. Но увидела старую подругу, заулыбалась, круглое лицо посветлело.

Обнялись, расцеловались.

Жанна потянула носом.

— От тебя несет псиной. Надеюсь, кобелем?

НОРА

— Нет, у меня девочка. Верней старая дева, вроде меня. И того же возраста. У собак надо умножать на семь, а ей шестой год. Ее зовут Стеша.

И поскорей спросила, как дела у Жанны. Чтоб не рассказывать про свои. Слава богу, Жанка всегда охотней болтала сама. Десять лет назад, после предыдущей встречи, они несколько раз виделись, но потом перестали, хотя вроде относились друг к другу с симпатией. Слишком разная жизнь, слишком разные интересы. Повторялось одно и то же. Сначала Жанна оживленно говорит про свои дела. Потом спохватится: а ты-то как? Начнешь рассказывать — в глазах скука.

Но увидеть ее было здорово. Она не изменилась, всё такой же сгусток энергии.

Весело сообщила:

— Я теперь тоже филолог. Ставлю на сцене классику. Вот.

Показала разноцветную бумажку с фаллическим шрифтом и игривой картинкой. Надо же, чего теперь только нет! «Эротический театр масок» — вероятно, нечто вроде изначальной Commedia del Arte, шестнадцатого-семнадцатого века, когда спектакли в основном строились на скабрезе и сексуальных иннуэндо.

— Слушай, Джамшидова! — Жаннины густо накрашенные глаза расширились. — Принеси пользу театральному искусству! Посоветуй какое-нибудь отечественное произведение — высококультурное, но чтоб про это дело.

Она сунула-вынула палец в кулак. Этот обсценный жест, иконическая метафора пенетрации, кстати говоря, широко использовался и в Commedia del Arte.

Нора немного подумала.

— Если брать самые известные вещи, сразу приходит в голову «Лолита» — не путать с моей кузиной.

— Нет, это тянет на статью за педофилию. И потом, там действующие лица мужик в возрасте да малолетка, не развернешься.

— «Яма» Куприна. Там действие происходит в публичном доме и много персонажей.

— Когда в одном бардаке изображают другой — это скучно, — поморщилась Жанна. — Хорошо бы что-нибудь сценически стильное, красивое.

— Тогда выбери что-то из Серебряного Века. Брюсовский «Огненный ангел». Арцыбашев. В конце концов можно переосмыслить и наполнить эротическими аллюзиями блоковский «Балаганчик».

— Супер! То, что надо! Декаданс! Коломбина, Пьеро, шляпы с вуалями, «дыша духами и туманами»! Джамшидова, а давай ты будешь литературным консультантом. Заплачу так, как тебе в твоем институте — как он назывался-то? — не платят. Ты ведь всё там же?

— Всё там же. Потом поговорим. Пойду поздороваюсь.

Не терпелось разглядеть всех вблизи.

Лоле, смотревшей вопросительно, она коротко кивнула: про маму после расскажу. Обнялась с Катей Морозенковой. Та была по-прежнему милая, красивая, даже еще и расцвела. Вот кому материнство к лицу — Катя сразу, в первой же фразе после «Здравствуй, Норочка», сообщила, что у нее всё хорошо, муж и трое детей. Гена Щипок улыбнулся грустно. Лица Валеры было не видно, его закрывала макаберная маска, Нора догадалась кто это только по голосу.

— Подгребла гуманитарная интеллигенция, — сказал Савчук. — Привет-привет.

Нора думала, что попадет сюда самой последней, ведь уже половина десятого, но присутствовали только шесть человек. Стол, правда, накрыт на десятерых, так что, может быть, еще придут.

Села с той стороны, где Валера и Катя с Геной. На другой в одиночестве Жанна, у торца Лола.

Положила себе салата «оливье» — жутко проголодалась. У мамы она даже чаю не попила, было не до того. На вопрос официанта «цыпленка или рыбку» ответила: рыбу, пожалуйста.

С удовольствием послушала, как все говорят одновременно. Больше всех, естественно, балаболила Жанна. Лолка тоже пыталась рассказать свое, про Америку, Савчук вставлял шутливые реплики, Катя с Геной обсуждали что-то про детей.

Вдруг подумалось: в этом разделении по сторонам стола есть нечто символическое. Рассказ «Толстый и тонкий». Лолка с Жанкой — «толстые», благоухают «хересом и флер д’оранжем». Мы четверо — «тонкие», от нас несет кофейной гущей. От Савчука, хоть он и в маске, тоже исходит безошибочный запах бедности. Дело даже не в бедности. Это как… как на «Титанике». Кто-то уплывает на шлюпке и спасется, кто-то остался на палубе и утонет.

Это у Норы прошло возбуждение от встречи и снова накатил хтонический ужас — после разговора с Татьяной Прокофьевной. Ощущение действительно такое, будто тонешь. Нет, хуже — если продолжить метафору с «Титаником». Будто ты — шлюпка, в которой только одно свободное место и надо выбрать, кого спасать, а кого обречь на ужасную гибель.

Лола поманила — пересядь ко мне. Тихо спросила:

— Что стряслось? На тебе лица нет. Тете Злате хуже?

— У мамы всё так же. Лежит лицом к стене. Я пришла — головы не повернула. «А, говорит, явилась». И всё. В общем, как обычно. Но у меня был очень тяжелый разговор с сиделкой.

— Хочет больше денег? Не проблема. Прибавим.

Когда у мамы в октябре случился инсульт и ее выписали из больницы полностью обездвиженной, Лола просто спасла. Без ее помощи, без ее американского практицизма ситуация была бы безвыходной. Но, послушав, как Нора рыдает и воет в трубку, Лола сказала: «То, что можно решить деньгами, это не беда, а всего лишь расход. Найми хорошую сиделку. Оплату я обеспечу». И прислала огромную сумму, целых пятьсот долларов. Нора, правда, сдуру сразу их поменяла на рубли, а курс с тех пор упал в несколько раз. Эх, надо было менять постепенно, по двадцатке. Зато нашла фантастически удачную сиделку. Татьяна Прокофьевна — врач на пенсии, всё знает и умеет, а главное очень порядочный, ответственный человек. За эти месяцы она превратилась в члена — нет, даже в главу семьи. Только благодаря Татьяне Прокофьевне удалось хоть как-то склеить осколки жизни, которая теперь состояла из двух половинок. В одной любимая работа, милое коньковское существование вдвоем со Стешей, в другой — поездки в Люблино, где всё очень-очень плохо.

А пять лет, целых пять лет жизнь была настоящим раем. Лишь теперь в полной мере это сознаешь.

После того, как в 86-м наконец переехала от мамы в кооператив и исполнила давнюю мечту — поселилась одна, завела щенка, да еще в науке подули теплые ветры, утвердили диссертацию по Свечиной, — Нора чувствовала себя совершенно счастливой. И вокруг тоже становилось всё светлей, всё интересней. Открывались архивы и спецхраны, в институтскую библиотеку стала поступать из-за границы новейшая научная периодика, статьи пиши на любую тему, без обязательных ссылок на классиков марксизма-ленинизма.

Пиком, конечно, была августовская революция. 19 августа, в утро путча, они вдвоем вышли на Садовое. Стеша лаяла на бронетранспортеры, Нора кричала «Позор!». В ночь на двадцать первое были у Белого Дома: у Норы на голове платок с надписью «No pasaran!», на Стеше трехцветная жилетка.

А сколько было радости, сколько надежд, когда победила Свобода!

Но осенью всё посыпалось, одно за другим.

Кошмар с мамой. Распад всего и вся. В институте половина помещений сданы в аренду каким-то странным фирмам. Лучшие специалисты или уехали, или ищут, куда бы уехать. Научные журналы или закрылись, или выходят с опозданием на месяцы. Издательство «Наука» сидит без бумаги, и книга о Владимире Печерине, в которую вложено столько труда и любви, видимо опубликована не будет.

Тормасов пишет из Сорбонны, зовет. Говорит, есть возможность получить исследовательский грант. Обещает даже решить самую трудную проблему — как устроить проживание с собакой. Но это и раньше было hors question, надо же минимум трижды в неделю ездить в Люблино. Мама в депрессии, разговаривать отказывается, но попробуй пропусти. Зимой Нора ездила даже в тяжелой простуде, с высокой температурой. А теперь и подавно — какая Сорбонна? И Коньково-то под угрозой.