Поколение М - Акунин Борис - Страница 35

— На ихнюю, — ответил Клычов, мотнув коротко стриженной башкой на остальных. — Моя жизнь поворачивает за угол. И наверно скоро закончится. А ты, Лола, молодец. Дуй отсюда. Тут никогда ничего не будет.

Лицо у него сделалось каким-то мертвенным.

Лола спохватилась, что она всё про себя да про себя.

— Сережа, что с тобой? Господи, ты болен?

Ну конечно! Худой, бледный. Она со своей похвальбой, а у него наверно рак. Вот кому по-настоящему одиноко и страшно. Еще эти все веселятся, собираются снова отплясывать.

— Пойдем куда-нибудь поговорим. — Огляделась. — За кулисы. Покурим. Расскажешь, что с тобой. Мне можно, я ведь уезжаю.

Жанка затеяла опрос: под какую музыку танцевать. Никто не обратил внимания, как они прошли к боковой лесенке, поднялись на сцену, отодвинули край занавеса.

— Чем ты болен? — спросила Лола, когда они оказались в сумрачном, пропахшем пылью пространстве.

— Ничем. Тоже уезжаю. Помнишь песню: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Только наоборот. На запад едешь ты, а в другую сторону — я.

Никакой он не дикий. И не бирюк. Умеет говорить нормально. Просто немногословный.

— В какую «другую»?

— В Афган. Прямо завтра. В такое место, откуда возвращаются или калекой, или в гробу. Так что, пожелай мне. Если смерти, то мгновенной. Если раны — небольшой.

И улыбнулся — оказывается, умеет. Лицо ожило, потеплело. Но все равно осталось очень грустным.

У Лолы заволокло глаза от жалости. И от стыда. Она носится со своими смешными, жалкими, бабьими страданиями, а тут настоящая, огромная трагедия. И прощается Сергей не с прежней жизнью, а вообще — с Жизнью. Он поедет не в Вену, а в ад. На муки, на гибель.

Клычов стоял, смотрел в зал через щель в занавесе. Его лицо было расчерчено на две половины, светлую и темную. Живую и мертвую.

А на той стороне Лидка с Жанкой отплясывали под «Аббу».

Кто королева, а кто субретка, было видно. Самотина царствовала, Мышкина кривлялась.

Сергей смотрел на танцующих женщин остановившимся взглядом. Будто из-под земли. Облизнул губы — они, наверное, пересохли от горечи, которую он сейчас должен был испытывать.

— У тебя кто-то остается? Девушка есть? — дрогнувшим голосом спросила Лола.

— Никогда не было. И теперь не будет.

Этого вынести она уже не могла. Не раздумывая, взяла Сергея за руку, потянула к себе. Обняла. Поцеловала в губы. Они действительно были сухими и твердыми, неподатливыми.

— Бедный ты мой, бедный… — шептала Лола, целуя губы, подбородок, угол рта.

Теперь, когда она развернула Клычова к себе, его лицо утонуло в темноте. Можно было представить, что это Каэр.

Сергей издал странный, рычащий звук и крепко сжал ее, его губы перестали быть неподвижными.

Просунул руки ей под блузку, провел ладонями по голой коже. Лола тоже вытянула у него рубашку из брюк, впилась пальцами в мускулистую спину. Оба задыхались.

На той стороне одна песня сменила другую. Ритм стал быстрее, грубее.

Сергей взял Лолу за бедра, оторвал от полу, понес. Она обхватила его ногами.

Уперлась спиной в стену.

Он сунул руку вниз. Затрещала ткань.

Набор трусов «Неделька» остался без вторника, подумала Лола и хихикнула.

Сразу после этого ахнула, зажмурилась.

Это не я, это происходит не со мной…

Грудной голос требовал:

Лола двигалась в такт музыке, шептала: «Это я! Это я! Это я!»

Сергей тоже бормотал, прямо ей в ухо, нечленораздельное: «Ли… ли… ли…»

25 МАЯ 1992 ГОДА

LOLA HOROWITZ

— С ума сойти! Тетя Белла тут моложе, чем была, — поразилась Нора, разглядывая мамины фотографии со свадьбы.

Лола вздохнула.

— Не говори, завидки берут. За три года моя Клеопатра сменила трех бойфрендов. С двумя просто встречалась, а Джейкоб, он вообще-то бывший Яков Маркович, сделал ей предложение. Выглядит он, сама видишь, максимум на пятьдесят пять.

— Это на ваш американский взгляд. У нас мужчины такие в сорок пять.

— В общем, у мамочки третья молодость, притом что двух первых не было. «На склоне лет я сызнова живу». Сравниваю с собой — депрессую. У меня за всю жизнь был один не любивший любовник да один, как выяснилось, тоже не любивший муж.

Ляпнула — и прикусила язык. У Норки-то вообще никогда никого не было.

Но та не обратила внимания. Заинтересовалась мужем.

— Ты про свой развод тогда толком не объяснила. Что у вас произошло?

— Обычная пошлая история. Случайно узнала, что Горовиц трахает пациентку. Он помимо всего прочего еще и дурак. Ты знаешь, я у него была medical secretary — все аппойнтментс через меня. Что это, смотрю, мисс Фернандес к нему на прием зачастила, причем всякий раз, когда он меня отправляет или в иншуранс, или в налоговую, или еще куда-нибудь. Знойная такая сисястая пуэрториканка, мечта бруклинского задрота. Я установила у него в кабинете бэби-монитор с видеозаписью. Полюбовалась на хоум-порно. Ну и на фиг, думаю, ты мне такой нужен? Не то чтоб у нас был брак по безумной любви.

— Ты его не любила? А зачем вышла?

— Слушай, я когда к нему в кабинет устроилась работать, у меня вообще ничего не было. Снимала с подругой студио на двоих, в Бронксе, у черта на куличках. А у Горовица частная практика, машина «олдсмобиль», двухэтажная квартира. Ты не представляешь, как мне всего этого хотелось — нормальной жизни, не считать центы, ну и вообще всего. По тогдашним моим обстоятельствам он казался мне прямо Рокфеллером. Что ты смотришь с суровым осуждением? Мне было почти тридцать, большой любви, да и маленькой я уже не ждала. А этот гусь рассудил, что будет очень удобно: секретарша на него будет пахать без нормированного рабочего дня, зарплату платишь собственной семье, а заодно всегда можно вдуть. Он был фетишист, Горовиц. Заводился только в медицинском кабинете. Дома мы почти никогда сексом не занимались, а вот по-быстрому, пока пациенты ждут за дверью — это за милую душу.

Норкины глаза под очками замигали. Должно быть, представила себе эту картину.

— И что ты? Забрала дочку и ушла?

— Вот еще. Я его ушла. И ободрала как липку. У меня был классный лойер. С видеозаписью, сказал, ваш муж не открутится. Секс с пациенткой — это гудбай лицензия. Всё отдаст, не пикнет. Так что получаю саппорт на себя и Машку плюс еще он мортгидж выплачивает. Ездит теперь на «форде», Казанова в белом халате. Снимает ван-бедрум.

— Это однокомнатная? Как моя?

Лола обвела взглядом Норкин апартамент, расстраивать кузину не стала.

— Примерно.

Надо было, конечно, поселиться в отеле. Не пришлось бы ездить из этого Конькова, жрать Норкины с позволения сказать завтраки, переживать, что согнала родственницу с дивана на раскладушку. Еще и псиной всё пропахло.

Господи, а ведь я когда-то тоже так жила! Все так жили. И продолжают. Нет, у них тут стало намного хуже, чем было.

Москву она запомнила совсем не такой. Десять лет назад, когда уезжала, город был сероватый-тускловатый, но по крайней мере чистый. И в нем был порядок, даже слишком много порядка — до удушья.