Поколение М - Акунин Борис - Страница 29

Но свет не без добрых людей. Пошла в ректорат. Там Клавдия Петровна, очень хорошая женщина, послушала про братьев-второклассников, про мать и прониклась, вошла в положение. Отнеслась по-родному. В Москву-то, сказала, я тебя пристрою, но ты ведь в обычной школе закиснешь, никого себе не сыщешь. Там одни бабы, а мужчины если и есть, все женатые. Давай, говорит, я тебя в суворовское училище попробую. Будешь там как царевна среди тридцати трех богатырей. Военные люди надежные, и зарплата у них хорошая.

С суворовским училищем не вышло, не было вакансии, но от «Зари коммунизма» Клавдия Петровна спасла. Правда, школа оказалась на другом конце города, в Бескудниках, но все-таки сорок минут на метро и полчаса на 167-м это не в Каширский район. Кроме того в суворовском ребята взрослые, после седьмого класса, а Кате всегда хотелось работать с маленькими. Про то что надо мужа искать, она вообще не думала. Тут уж как судьба.

И судьба действительно всё устроила, словно в сказке.

Сначала, когда Катя увидела весь коллектив в первый раз, на педсовете перед началом учебного года, подумала: Клавдия Петровна как в воду глядела. Всего четверо мужчин. Трое — директор, физик и трудовик — старые, а математик хоть и сравнительно молодой, но какой-то обтрепанный и очень хмурый. Всё же на него поглядывала, на безрыбье. Римма Ивановна, завуч по воспитательной, с которой сразу наладились очень хорошие отношения, поймала Катин взгляд, шепнула: «Не трать время. Не вариант». Она тоже, подобно институтской Клавдии Петровне, вроде как взяла Катю под опеку. Всю жизнь ей очень везло на старших подруг. «Что, женат?» — спросила Катя. «Отец-одиночка. У него три года назад жена умерла, жуткая трагедия. Остался сын четырехлетний. И придавило человека. Ходячий траур. Всё рвется с работы домой. Ставку взял минимальную, 18 часов. Как они живут на 120 рублей — непонятно. Не связывайся с этим живым трупом».

А Катя взглянула на математика будто иными глазами. Сердце дрогнуло от жалости. Или, может, не от жалости — почуяло: вот она, судьба. И может быть даже счастье.

Счастье у них с Колей сложилось небыстро, зато крепкое. Не такое, какое в кино показывают, а намного лучше.

Особенно, когда очень удачно съехались: поменяли морозенковскую двухкомнатную и Колину, тоже двухкомнатную, на две квартиры одна напротив другой. В трехкомнатной поселились мама и трое мальчишек, в однокомнатной — молодые. Двери запирали только на ночь, а так ходили туда-сюда через лестничную площадку по сто раз на дню. Вроде все вместе, а вроде как и отдельно. Коля называл их однушку «шалаш» — с милой рай и в шалаше.

Потом, правда, родился Мишенька, и шалаш превратился в ясли, но зато начались другие радости.

Утром Катя с мужем ехали на работу — совсем как в песне «Мы на фабрику вдвоем утром рядышком идем. То ли, может он со мною, то ли, может, я при нем». Говорили обо всём на свете. До остановки держались за руки. Потом, ближе к школе, где могли увидеть ученики, расцеплялись.

Правильно написал поэт Асадов:

Это означает, что кому-то в жизни достается мало счастья, а кому-то много, и Кате счастья досталась целая гора.

Во-первых, материально всё очень неплохо. У нее сто сорок. У Коли теперь полторы ставки, это сто восемьдесят. Мамина пенсия восемьдесят, да она еще, когда гуляет с Мишенькой, берет детей у двух соседок, это в месяц тридцать. Жить можно.

Во-вторых, летом, во время большого учительского отпуска, можно всем табором жить у свекрови в деревне, никакой дачи не нужно. Волга, лес, чистый воздух, овощи с огорода, парное молоко. И денег тратится в три раза меньше, чем в городе. На всё про всё за два месяца меньше двухсот. На сэкономленное каждую осень можно приобрести что-нибудь большое. В позапрошлый год подошла очередь на холодильник, в прошлом поменяли телевизор, в этом году решили замахнуться на сервант.

Подрос Мишенька, и, странная вещь, стало не хватать ночей, когда он сосал молоко, пищал, даже будил по ночам криком. Это тоже было счастье. Недавно Коля признался, что и он вспоминает тот год с удовольствием. И вдруг говорит, мечтательно: нам бы девчоночку, а то одни парни, как в казарме.

«Не будем загадывать, как выйдет так выйдет», — ответила Катя. Но колпачок на ночь вставлять перестала. Сейчас вспомнила про это — улыбнулась. Очень кстати, потому что Макс крикнул:

— Я знаю анекдот про то, как Брежнев слетал в Ташкент! Сообщение ТАСС: «Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев, не приходя в сознание, вернулся к работе».

Кто-то засмеялся, а Слава Дружинин рассердился.

— Кончай, Брыкин! Со своими хипарями болтай что хочешь, а при мне про Леонида Ильича гадостей говорить не надо!

— Да ладно тебе, — повернулся к нему Валера. — Свои же все.

Подмигнул Максу: мол, всё нормально.

А Катю осенило. Насчет ленинского урока. Ведь оба Ильичи — и Брежнев, и Ленин. Повесить в классе рядом два портрета. Кто такой Брежнев первоклашки знают, видят дома по телевизору. И им будет очень легко усвоить: сегодня самый главный человек — один Ильич, а раньше был другой Ильич. И всё в их головенках встанет на свои места.

Надо будет посоветоваться с Колей, но директору идея должна понравиться.

МАКС БРЫКИН

Ишь ты, какие у людей метаморфозы, подивился Макс на Валеркино заступничество. Был хмырь хмырем, а превратился во что-то человекообразное.

Савчук поднял стакан, мотнул головой на два пустых стула: выпьем, поболтаем?

Почему нет?

Макс захватил бутылку «Московской», которую сам же и принес. Он признавал только водку, другим изобретениям советского винпрома не доверял. Сели.

Спросил Савчука:

— Ты где и что?

Тот приложил руку ко лбу, к груди, поклонился на манер Хоттабыча.

— С девяти утра до шести вечера раб лампы, с шести вечера до девяти утра вольный джинн.

— Что за лампа?

Состроил гримасу.

— Скукота. Ну ее на фиг. А ты где трудишься?

— У меня работенка лучше не бывает. Хожу туда на один час в неделю.

— Фигасе. Такое бывает?

— СССР — страна чудес. В ней всё бывает, если умеючи. За чудеса!

Чокнулись пластмассой. У Валерки в стакане тоже была белая. Выпили. Закусили колбаской.

— Супер, — сказал Макс, когда Савчук протянул пачку «Мальборо». Закурили. Помолчали, чтоб водяра плавно стекла по пищеводу.

Работа у Макса в самом деле была чудесная.

Учебу он выбирал, исходя из трех параметров. Первый: чтоб поменьше комтуфты, так что вся гуманитарка исключалась. Второй: чтоб институт не слишком отвлекал от настоящей жизни. Третий, обязательный: чтоб была военная кафедра. Служить в рядах защитников социалистического отечества — это дудки.

Потому и пошел в МОПИ «не-вопи». На физмат. Учить деточек алгебре-геометрии — дело чистое. Но родитель приискал распределение получше. В Центральной научно-технической библиотеке. Там всё по-честному: они делают вид, что платят зарплату, ты делаешь вид, что работаешь. Девяносто тугриков в месяц, зато свобода.

В библиотеке затеяли грандиозную реформу — переделать все каталоги, мильон карточек с рукописных на машинописные. А мест рассадить дятлов вроде младшего библиографа Брыкина нету. Долбите, дятлы, у себя дома.

В понедельник приходишь, забираешь норму, два ящика. Через неделю сдаешь, берешь следующую. А больше на службе появляться незачем. Только за зарплатой. Еще один огромный плюс — казенная электрическая «Оптима», кормилица и отрада.