Круговорот и тени - Вулф Джин Родман - Страница 14

Ужин! Ванна! Сержанту (зовут его, кстати, Азейин) выданы средства на пропитание, но я посоветовал ему приберечь деньги, по крайней мере до завтра. И, кроме того, пригласил его с подчинёнными при желании разделить с нами ужин. Вино и блюда, поданные на стол, пришлись нам со Шкурой весьма по вкусу.

Похоже, Нат в Дорпе – особа довольно-таки важная. Весьма вероятно, нас оштрафуют и сверх того приговорят к порке. Намекал дочери, что ей, пожалуй, лучше бы скрыться, но поняла ли она намёки, наверняка сказать не могу. Если и поняла, вполне может не согласиться, а если попробует бежать сейчас, её, возможно, пристрелят.

Ничего, если её начнут раздевать, я сидеть сложа руки не стану, что бы там ни решил местный дорпский судья.

Пока я писал, она заглянула к нам с просьбой пожарче растопить очаг в её комнате. Содержатель постоялого двора заартачился, требуя отдельной платы за дрова сверх отпущенных, и мы принялись было торговаться по поводу суммы. Наконец сержант Азейин велел хозяину обеспечить дрова, обругал его и толкнул в угол, добившаяся своего Джали ушла вполне удовлетворённой, а я, минуту назад взглянув на неё, отметил, что её внешность изрядно убедительнее прежнего.

Во время нашего спора содержатель постоялого двора объявил, что берёт дополнительную плату за прибавку дров «всегда». Я спросил, давно ли он держит здесь постоялый двор, и он с гордостью ответил:

– Да уж шесть год как!

Подумать только… Живём мы здесь – всего ничего: кое-кто ещё не износил одежды, привезённой сюда из другого, прежнего, круговорота, однако все и разговаривают, и ведут себя так, будто сей круговорот принадлежит нам с незапамятных времён. Некогда я расплакался, рассказав Свину об ответе Соседей. Должно быть, он принял меня за умалишённого, но нет, я всего лишь жутко устал, ослаб, да и гнетущая непроглядная тьма, а главное – печаль, переполнявшая сердце, тоже взяли своё. Признаться, печаль та не оставляет меня поныне, и лучшее средство справиться с нею – занять себя делом.

По счастью, писать Азейин не запрещает, отчего мне неизмеримо легче. Вначале я беспокоился, как бы он не прочёл всего этого, однако читать сержант не обучен, в чём сам признался, и, кажется, не солгал. По-моему, собственной безграмотности он изрядно стесняется, посему я заверил его, что освоить грамоту вовсе не сложно, а далее предложил преподать ему пару уроков, выводя крупные буквы на той самой бумаге, забранной у разбойников и пущенной на продолжение сей повести.

Раненый разбойник, впоследствии высосанный Джали, сказал: забирайте, дескать, всё, что хотите, только не убивайте, и я опрометчиво пообещал пощадить его жизнь. До сих пор вижу его, будто воочию – и тонкие губы под тонкими усиками, и страх в огромных тёмных глазах… Джали говорила, будто прежде ей убивать кого-либо не доводилось, но я-то знаю, что это ложь. Скольких ей довелось погубить во время войны с ханьцами? А впрочем… Да, мы льстим себе, кичимся страхом перед ними, но сами-то, по большому счёту, намного ли лучше?

Перечитал написанное выше и ужаснулся собственной откровенности. Что, если всё это прочтёт дорпский судья? Конечно, уничтожить эту писанину – дело недолгое (возможно, так и следует поступить), но как быть с другими двумя повестями? Сколько трудов в них вложено в надежде, что Крапива однажды прочтёт их хоть вскользь, – страшно подумать, и ведь надежда ещё не потеряна. Спрятать их нужно, вот что. Спрятать как можно надёжнее.

Сделал что мог, но лучше всего устроить так, чтоб в наши пожитки не сунул носа никто. Надо бы расспросить сержанта насчёт местного порядка судопроизводства и его людей тоже: вполне возможно, они смыслят во всём этом куда больше либо охотнее возьмутся меня просвещать. Жаль, имён их никак не припомню, хоть болтал с ними нынче за ужином.

Перед сном нужно отметить здесь весьма примечательный факт: я вымылся – вымылся, к безмерной собственной радости и к вящей радости тех, кому случается подходить ко мне близко. На Ящерице мы летом мылись в море либо в мельничной запруде, а зимой – совсем как я здесь, после ужина, грея воду в медном котле над огнём и дочиста оттираясь намыленной ветошью.

В Вироне, ещё мальчишкой, я привык мыться в ванне, посудине наподобие корыта для стирки, только длинней. Такие ванны имелись почти у всех: кто победнее, обходились деревянными, а более-менее зажиточные, вроде нас с матерью, могли позволить себе железные, покрытые изнутри эмалью. Ну а в гостинице «У Горностая», и во Дворце Кальда, и, полагаю, в домах всех богачей вообще нежились в каменных, считавшихся верхом роскоши. Ими мне тоже доводилось пользоваться, однако купаться в мельничном пруду, на мой вкус, куда как лучше. Приятнее. Вот отложу перо – непременно помолюсь часок перед сном, и, кабы Иносущий облагодетельствовал меня исполнением любых желаний, я всю оставшуюся жизнь мылся бы только в пруду при нашей мельнице, причём всякий раз, когда мне угодно будет помыться, в наших краях, пусть ненадолго, наступало бы лето.

Орев вернулся! Знаю, круговороты, начертанные между этим абзацем и предыдущим, наводят на мысль, будто с тех пор, как я в последний раз брался за перо, прошла по меньшей мере неделя. Нет, миновала с тех пор всего одна ночь, но сколько всякого случилось за это время! Одних новостей вполне достаточно для целой недели, не говоря уж о снах, и сейчас я постараюсь рассказать обо всём по порядку.

Вначале я попросил принести ещё дров – из любопытства, дабы проверить, отважится ли содержатель постоялого двора после того, что произошло между ним с Азейином, потребовать дополнительной платы. В итоге дрова я получил, о дополнительной плате хозяин даже не заикнулся, а в комнате сделалось так жарко, что мне пришлось просить вернувшегося сержанта отворить окно. Едва он распахнул раму, замёрзшая, усталая, а главное, изрядно проголодавшаяся ночная клушица чудом не врезалась с лёту ему прямо в лицо. Разумеется, ночной клушицей оказался Орев, принёсший мне в подарок перстень, украшенный причудливым чёрным самоцветом, и вскоре я, буде мне не помешают, опишу этот перстень подробнее.

Ну а чуть выше я рассказал, как Орев, ворвавшись в комнату, едва не зашиб сержанта. Полагаю, он уже давненько стучал клювом в ставни, но я не слышал стука за треском огня в очаге. Должен добавить, что снаружи мела нешуточная метель: буйный западный ветер со свистом гнал на восток мириады крохотных снежных хлопьев.

– Помоги Сцилла этим, кто в море, – вздохнул Азейин.

Для Орева на кухне нашлась превосходная свежая рыба, а ещё я велел принести ему чашку чистой воды. Насытившись, он упорхнул в угол у дымохода, устроился на деревянной укосине и с тех пор даже не шевельнулся. Азейин с легерманом Влюгом, изрядно ошарашенные, завалили меня такой кучей вопросов, что ответить на все я, естественно, не сумел. Ожидая, что они потребуют отдать перстень, я предложил им сохранить его до тех пор, пока мы не доберёмся до Дорпа, с тем, чтобы там, объяснив судье, при каких обстоятельствах обзавёлся им, попросить о его возвращении. Перстень они осмотрели с нешуточным любопытством, однако желания взять его на сохранение не проявили.

Для моих пальцев он великоват, и посему вначале я спрятал его в карман, рассчитывая, когда выпадет случай, без спешки покопаться в имеющихся при мне украшениях, подыскать для него подходящую цепочку, чтобы носить на шее, однако после, из боязни потерять его, рассудил иначе. Пишу сейчас, а он поблёскивает на левой руке, пришедшийся как раз впору для большого пальца.

Чёрный камешек украшает резьба. Подошёл с ним к окну и, хотя день нынче хмур, сумел разглядеть вырезанные на камешке линии – возможно, изображение, а может, и надпись. Возможно, этот перстень должен служить печатью, а если так, чтоб разобрать написанное, её нужно всего лишь оттиснуть на воске либо сургуче.