Муаллим - Лазарев Дмитрий Владимирович - Страница 24

Максим с раздражением кликнул по клавише компьютерной мыши, закрыл программу документооборота и повернулся к Марине.

— Тебе никогда не казалось, что у служащих в Управлении образования слишком дохрена свободного времени? — с нескрываемой язвительностью спросил директор. — Похоже, им откровенно нечем заняться на рабочих местах, и они от скуки соревнуются в способности придумать для подведомственных школ как можно более бесполезное и одновременно максимально трудозатратное задание. Это же до какой степени маразма нужно докатиться, чтобы сочинять такие поручения?

— Поздравляю, ты, наконец, постиг истинный дзен системы образования, — шутливо ответила Марина.

— Эти кровопийцы как будто пытаются устроить аналог итальянской забастовки и парализовать нас запросами, — продолжал негодовать Максим. — Ладно бы это имело хоть какой-то смысл, но даже идиоту очевидна ненужность подобных задач. А знаешь, что самое мерзкое?

— Знаю, — ответила Марина, — я ведь была на твоем месте.

— Всю эту ерунду мне приходится спускать для исполнения вниз, вешать на завучей и учителей, — всё же пояснил директор. — И вы вынуждены заниматься этой белибердой вместо по-настоящему важных дел. Не учить, а писать какие-то отчеты, готовить списки, строчить справки и разъяснения. А в итоге страдают дети, потому что из-за этой чертовой писанины у преподавателей уже не остается времени на качественную работу с учениками.

— Твоими бы устами да мёд пить, — покачала головой Марина. — Теперь понимаешь, почему я в гробу видала твою должность? Государственные органы давно поставили на образовании жирный крест. Они просто скачут верхом на директоре. Директор — на учителях. А учителям только и остается, что стиснуть зубы, продолжать впахивать по полной программе и надеяться, что когда-нибудь всё изменится к лучшему.

Обмен мнениями снова закончился на грустной ноте. Максим и Марина вернулись к накопившимся делам. Пятнадцать минут спустя в холле раздался громкий звонок, сигнализировавший об окончании занятия. Школа начала быстро и равномерно погружаться в пучину гама, который несли с собой радостно выбегавшие из классов дети. Голоса, смех и крики моментально наполнили всё вокруг.

— Наверное, я никогда не привыкну к этой суете, — посетовал Максим, подняв голову и прислушавшись к нараставшей шумихе. — Когда я занимался бизнесом, в нашем офисе обычно стояла могильная тишина. А здесь, в школе, после каждого урока начинается настоящая вакханалия, которая напрочь выбивает из рабочего ритма.

— А по-моему, шум школы — это здорово, — возразила Марина. — Он наполняет здание жизнью. Вселяет надежду. И напоминает о том, зачем мы здесь на самом деле находимся. Просто нужно прислушаться к происходящему, поймать вдохновение от этого бардака — и на сердце сразу станет немного радостнее.

— Иногда ты бываешь очень поэтичной, — сказал директор. — Сразу чувствуется душа настоящего филолога.

Резко откатившись на кресле от стола, Максим поднялся с места.

— Пойду разомну ноги, — сказал он. — Посмотрю на этот сумасшедший дом. Глядишь, может и мне удастся поймать вдохновение.

Улыбнувшись Марине, директор вышел из кабинета и принялся неспешно прогуливаться по школе подобно самовлюбленному надзирателю темницы, обходившему коридоры вдоль рядов металлических дверей тюремных камер. Миллионы звуков доносились со всех этажей. Снующие туда-сюда дети то и дело здоровались с директором и поначалу Максим даже пытался отвечать им словами, но вскоре понял, что гораздо проще ограничиваться простым кивком головы.

А взрослые тем временем предпочитали держаться от суетливой перемены подальше. Учителя брали передышку, закрывались в своих кабинетах, как улитки в скорлупе панциря, и старались ненадолго отрешиться от постоянно окружавших детей.

Тридцать лет назад Максим впервые переступил порог школы — обычной районной школы в Душанбе. Маленький щуплый мальчуган-первоклассник очутился в непривычном, чуждом ему мире среди незнакомых людей. Но очень быстро тот новый мир пришелся Максиму по душе. Общение со сверстниками и внимание заботливых и приветливых учителей, неравнодушных к подопечным, просто не оставило Максиму иного выбора, кроме как полюбить свою школу. Такую теплую и уютную. Тогда никто не мог и представить, что этому уюту может настать конец.

Но начавшаяся в стране гражданская война доказала обратное.

Родители Максима до самого последнего момента не верили, что и их семья окажется в петле кровавой смуты, обуявшей Таджикистан. Вот только у судьбы имелось на сей счет иное мнение. По счастливому стечению обстоятельств Максиму и его родным повезло — они вовремя сумели вырваться из того ада, уехать из охваченной ненавистью страны. Платой за спасение стал брошенный ими дом. Семья перебралась в Россию, в небольшой городок на севере, найдя временную крышу над головой у дальних родственников, милосердно согласившихся приютить беженцев.

Вместе с новым городом Максима ждала и новая школа. Ветхое здание, слепленное из бетонных плит и явно нуждавшееся хотя бы в минимальном ремонте, встретило беглеца неприветливо и враждебно. Теперь вместо привычного и уютного храма науки, оставшегося далеко позади, тринадцатилетний мальчик очутился в холодном и мрачном месте, наполненном жестокими одноклассниками и унылыми учителями, огонь в глазах которых то ли давно потух, то ли никогда и не пылал. Если прежняя школа вызывала у Максима радость, то новая порождала совершенно противоположное чувство — отвращение. И даже по прошествии многих лет, став взрослым, Максим так и не начал испытывать ни малейшего душевного тепла от воспоминаний о том месте.

Предавшись раздумьям, директор сам не заметил, как поднялся на четвертый этаж и остановился около большого просторного холла, по которому, подобно молекулам в броуновском движении, с шумом носились младшеклассники. Точно так же сам Максим когда-то бегал по maktaʙ[5], ставшей для ребенка продолжением родного дома.

— Дом, — тихо произнес Максим.

Вдохновляющая идея, как молния, резко поразила его ум. Быстрым шагом мужчина спустился по лестнице и вернулся в кабинет.

— А ведь наши проблемы не только из-за недостатка денег и корявого управления со стороны министерства, — с порога сказал он Марине.

— Ты сейчас вообще о чем? — она посмотрела на директора с непониманием.

— Да о школе, — пояснил Максим. — Здесь нет домашнего уюта. Здесь как… как в налоговой инспекции или каком-то другом казенном учреждении — серые стены и смертная скука. Нет ничего, что притягивало и удерживало бы детей в школе по их собственной воле. Ребята как будто отбывают здесь повинность. Когда учебный день заканчивается, школа пустеет. Остаются лишь единицы учеников, которые рассасываются по дополнительным занятиям и кружкам. А остальные? Они просто бегут отсюда куда подальше.

— Разве это не логично? — пожала плечами Марина. — Что им здесь делать?

— А почему они должны обязательно что-то делать? — вопросом ответил Максим. — Почему бы просто не дать им площадку, на которой будет приятно проводить свободное время? Бьюсь об заклад, это поможет создать здесь хорошую атмосферу, улучшить взаимоотношения между учителями и учениками. Круто же будет!

— Говоришь так, словно начитался умных книжек по управлению и теперь предлагаешь быстренько сделать в школе скандинавский хюгге, — улыбнулась Марина. — Ну а конкретные предложения есть?

— Есть. Для начала давай создадим здесь точки притяжения. Небольшие, не требующие огромных усилий. Места, где ребятам было бы интересно находиться после уроков.

— И как ты это сделаешь?

— Как? — переспросил Максим и на секунду задумался. Затем он достал из кармана телефон, быстро застучал пальцами по экрану, после чего приложил динамик к уху и, в ожидании ответа, покосился на Марину — Думаю, если поднапрячься, то нам удастся учудить кое-что толковое.

«И главное, сынок, — заботься о матери. Только ты у неё пока остался. Держись! Не сгибайся! Уже совсем скоро я буду рядом», — Егор Миронов прочитал последнюю строчку бумажного письма, написанную ровным, аккуратным почерком. По щеке юноши потекла слеза, которую он тут же смахнул рукой, словно опасался, будто кто-то мог заметить это проявление чувств. Он сложил пополам письмо и убрал его обратно в небольшой бумажный конверт.