Эхо Бардо - Иванов Александр "Саша Иванов" - Страница 9

Она покачала головой и отложила цилиндр. Взяла чётки. Поднесла к свету настольной лампы. Достала из ящика стола лупу — старую, с потёртой ручкой, явно музейную. Её пальцы двигались уверенно, как пальцы хирурга.

— Вот здесь, — она указала на серебряную вставку между бусинами. — Видите гравировку? Это слог «хум». Один из слогов мантры Ом Мани Падме Хум. И вот здесь — ещё символы. Молния. Глаз. Рыба. Раковина. Это Восемь благоприятных символов тибетского буддизма. Они повторяются в определённом порядке. Бесконечный узел. Лотос. Зонт. Золотые рыбы. Белая раковина. Сосуд сокровищ. Колесо Дхармы. Знамя победы. Такие чётки делают только в одном месте — в монастыре Гедэна Шеддупа в Восточном Тибете. Я была там в девяносто восьмом, в командировке.

— Вы были в Тибете? — спросил Виктор.

— Дважды. Первый раз — в девяносто восьмом, молодая аспирантка, только что защитила диплом. Второй раз — в двухтысячном, уже после того, как... ну, не важно. Расскажу, если хотите.

— Расскажите.

Ирина отложила лупу и посмотрела в окно. За окном голуби всё так же чистили перья на карнизе. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш.

— В девяносто восьмом мне было двадцать шесть, — начала она. — Я только что защитила диплом по тибетской иконографии. Мой научный руководитель, профессор Воронов, сказал: «Хватит сидеть в библиотеках. Поезжай в Тибет. Посмотри на всё своими глазами». Я поехала. Добиралась через Китай — самолёт до Пекина, потом поезд до Чэнду, потом автобус до Лхасы. Автобус шёл четверо суток по горному серпантину. Я думала, что умру от страха — дорога петляла над пропастями, водитель курил и смеялся, а я сидела, вцепившись в сиденье, и повторяла про себя все мантры, которые знала.

— Страшно было?

— Ужасно. Но когда мы въехали в долину Лхасы и я увидела Поталу... — она замолчала, подбирая слова. — Знаете, есть вещи, которые невозможно описать. Потала — это дворец далай-ламы. Огромное бело-красное здание на холме. Оно возвышается над городом, как корабль. Когда солнце садится за горы, его стены светятся золотом. Я стояла на обочине и плакала. Не от страха. От красоты. И от чувства, что я — дома.

— Дома?

— Да. Странное чувство. Я никогда не была в Тибете, но когда увидела Лхасу, у меня возникло ощущение, что я вернулась. Не в город. В состояние. Как будто я была здесь когда-то. В другой жизни. — Она усмехнулась. — Глупо звучит для учёного, да?

— Нет, — сказал Виктор. — Не глупо.

Ирина посмотрела на него внимательно, потом снова взяла чётки.

— Монастырь Гедэна Шеддупа находится в двух днях пути от Лхасы, в горах. Маленький, человек тридцать монахов. Школа Гелуг. Славятся резьбой по дереву и серебру. Каждые чётки — штучная работа. На них уходит от трёх до шести месяцев. Я пробыла там неделю, изучала их технику. И знаете, что меня поразило? Монахи не считают это ремеслом. Они считают это практикой. Когда они режут бусину или гравируют символ, они читают мантру. Каждое движение — молитва. Каждая бусина — благословение.

Она перевернула одну из бусин.

— Эти чётки — не сувенир. Не туристическая подделка. Ими пользовались. Долго. Годы. Видите потёртости? Кто-то перебирал их каждый день. Часами. Так делают только практикующие. Те, кто идёт по пути.

Виктор молчал. Пальцы под столом сами повторяли движение — большой прижал, указательный скользнул, средний перехватил.

— Теперь брошь, — Ирина взяла серебряный лотос. — Серебро. Ручная работа. Клеймо — восьмиконечная звезда. Такое ставили мастера в Лхасе. Не раньше восьмидесятых годов двадцатого века. Вещь женская, явно для подарка. Посмотрите на лепестки: каждый проработан отдельно, с прожилками. Это работа мастера, который вложил в неё время и душу. Такие вещи не продавали на рынке. Их дарили близким людям. Кому он её подарил? Или кому собирался подарить?

— Пока не знаю.

— А фотография... — она взяла снимок, включила настольную лампу, поднесла к свету. Долго всматривалась. Потом сняла очки, протёрла стёкла платком. — Мандала Калачакры. Колесо времени. Одна из самых сложных мандал в тибетском буддизме. Видите — внешний круг, квадрат с четырьмя воротами, внутренние круги, лепестки лотоса, центральная точка. Каждая линия имеет значение. Каждый символ. Это не просто рисунок. Это карта вселенной. Карта сознания. Её рисуют цветным песком в течение нескольких недель, а потом разрушают одним движением руки — чтобы показать непостоянство всего сущего. Тот, кто это рисовал, был мастером высокого уровня. Не подмастерье. Не любитель. Мастер.

Она перевернула фотографию. Потом снова на лицевую сторону. Лупа поползла к правому нижнему углу.

— А вот здесь, — её голос изменился, стал тише, — подпись. Тибетским уставным письмом. У-чен. «Тензин».

Ирина отложила лупу. Сняла очки. Посмотрела на Виктора.

— Тензин — это не имя. Это посвящение. Означает «держатель учения». Его дают тем, кто принял буддийское прибежище и достиг определённого уровня. Русский Тензин — это почти легенда среди востоковедов. О нём говорят, но его никто не видел. Он приехал в Тибет в конце восьмидесятых или начале девяностых. Молодой, лет двадцати пяти. Из Петербурга. Учился у старого ламы в монастыре Гедэна Шеддупа. Практиковал медитацию. Достиг высокого уровня — настолько высокого, что ему разрешили рисовать мандалы. Это доверяют не всем. Мандала Калачакры — высший уровень. Её рисуют только те, кто прошёл многолетнее обучение.

— Почему он вернулся в Петербург?

Ирина вздохнула.

— Этого я не знаю. Кажется, не знает никто. Он вернулся летом девяносто восьмого года. Снял мансарду на Васильевском острове, угол Шестой линии и Среднего проспекта. Начал скупать странные вещи — тибетские тексты, ритуальные предметы, старую аппаратуру. А в марте девяносто девятого его нашли мёртвым. Он сидел в позе лотоса. Врачи сказали — остановка сердца. Но в отчёте написали: «причина смерти не установлена».

— В марте девяносто девятого, — медленно произнёс Виктор, — я очнулся в больнице. После комы.

Ирина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было страха или недоверия — только интерес. Исследовательский, острый, почти азартный.

— Это может быть совпадением, — сказала она. — Так скажет любой учёный. Но я уже десять лет изучаю тибетский буддизм. И чем дальше, тем чаще сталкиваюсь с вещами, которые невозможно объяснить с научной точки зрения. Я не мистик. Я скептик. Но я знаю, что тибетские практики — это не религия в европейском смысле. Это технология работы с умом. И иногда эта технология даёт результаты, которые мы, западные люди, называем чудом. Хотя дело не в чуде. Дело в том, что мы просто не знаем, как это работает.

Она взяла кассету.

— Это последний предмет.

— Да.

— Что на ней?

— Голос. Я прослушал её несколько раз. У соседа есть плеер.

— Чей голос?

— Не знаю. Но он говорит о пяти ключах. Говорит, что если я соберу их все — я вспомню.

— Вспомните что?

— Не знаю.

Ирина покрутила кассету в руках.

— У вас плеер с собой?

— Да.

— Включите.

Виктор достал плеер, вставил кассету, нажал «play». Голос зазвучал в маленьком кабинете — спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой. «Если ты это слышишь — значит, всё получилось...» Ирина слушала не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы, державшие ручку, побелели.

Когда запись кончилась, она долго молчала. Потом сказала:

— Это он. Тензин.

— Вы знаете его голос?

— Нет. Но я знаю его манеру. «Имя — одежда, которую меняют, когда она изнашивается». Так говорят только те, кто долго практиковал. Это не метафора. Это опыт. Прямой опыт. Он говорит с тем, кто должен вспомнить. С тем, кто забыл. С тем, кто, возможно, был им самим.

— Вы думаете, я — это он?

Ирина откинулась на спинку стула. За окном голуби вспорхнули с карниза и улетели.

— Я думаю, что у вас есть чётки, которые ваши пальцы помнят. Есть кассета с голосом человека, который умер в тот самый день, когда вы очнулись. Есть фотография мандалы, нарисованной русским практиком, который изучал тронг-джуг — перенос сознания в другое тело. И есть пять ключей, первый из которых вы уже интуитивно разгадали. Это может быть совпадением. А может — нет.