Тысячи Осеней. Том 2 - Сиши Мэн - Страница 11

– Я устал. Посплю еще немного.

Вид у него был болезненный. Он лег обратно на землю и свернулся калачиком, пытаясь согреться – ему и впрямь нездоровилось, к тому же верхнее одеяние было слишком тонким. Он лежал к спутнику спиной, и тот не видел его лица.

Янь Уши подошел к нему, но Шэнь Цяо не шелохнулся.

Тогда тот потянулся к его лицу, и, хотя Шэнь Цяо оттолкнул руку, кончиком пальца Янь Уши успел задеть его, неожиданно ощутив влагу.

– Ты плачешь? – удивился Янь Уши. – О чем тут плакать? Се Лин – лишь осколок души, тень, его и человеком-то не назовешь.

– Пусть для вас он тень, – печально ответил Шэнь Цяо, – но для меня он человек, когда-то живший на свете.

Янь Уши усмехнулся.

– Верно, потому что он вернулся за тобой тогда, в подземельях?

Шэнь Цяо не удостоил его ответа.

Янь Уши считал, что из всех его «личностей» слабый и наивный Се Лин меньше всего походил на него самого. Но оказалось, что именно этот осколок больше всего пришелся Шэнь Цяо по душе.

Подумав об этом, он скривил лицо в гримасе неудовольствия и с едва слышной насмешкой в голосе заговорил:

– Ты такой мягкосердечный, а еще собираешься когда-нибудь стать моим соперником и выйти против меня на поединок! Боюсь, с таким настроем тебе никогда не достичь вершин мастерства в боевых искусствах!

Повисло долгое молчание. Наконец Шэнь Цяо спросил:

– Что же, по мнению главы Яня, вершина мастерства в боевых искусствах? Кто ее достиг? Мой учитель Ци Фэнгэ, Цуй Юван или, быть может, Тао Хунцзин?

С Се Лином даос разговаривал мягко и ласково, но, обращаясь к человеку, стоявшему сейчас напротив, выбрал холодное «глава Янь».

Подавив недовольство, Янь Уши холодно сказал:

– Их мастерство было велико, но, пожалуй, и они не достигли вершины.

Рассуди так кто иной, и его бы сочли самонадеянным, но до искажения ци боевое искусство Янь Уши лишь немногим уступало мастерству всех троих. Он по праву мог так говорить.

– Верно, – согласился Шэнь Цяо. – Путь постижения боевых искусств не имеет конца, и потому разве можно говорить о вершине? Как бы ни был бездарен сей ничтожный даос, но и он знает, что мягкосердечие и успехи в боевых искусствах никак не связаны между собой. У главы Яня свой путь, у меня – свой. Сказано: «Чего не желаешь себе, не делай и другим»[6]. Я оплакиваю старого друга и печалюсь по нему всей душой – но какое до того дело главе Яню? Я прошу вас вести себя достойно, только и всего.

Янь Уши про себя удивился пуще прежнего. Шэнь Цяо знал Се Лина считаные дни, виделся с ним и того реже и даже не ведал, отчего он носит такое имя. О какой старой дружбе может идти речь?

В глубине души он лишь криво усмехнулся, но отбросил показную суровость и примирительным тоном заговорил:

– Полно тебе. Нам с тобой сейчас друг без друга не обойтись, а я лишь хотел завязать праздную беседу. Почему ты так рассердился?

Вместо ответа Шэнь Цяо поплотнее закутался в верхнее одеяние и натянул его на голову, тем самым недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Янь Уши был обескуражен.

За всю ночь они больше не перемолвились ни словом.

Наутро Шэнь Цяо проснулся рано, но, когда он открыл глаза, Янь Уши уже умывался в ручье, протекавшем через пещеру. Почувствовав на себе взгляд даоса, Демонический Владыка со смехом попросил:

– А-Цяо, одолжи-ка мне Скорбь гор и рек.

Он казался приветливым и пребывал в хорошем расположении духа, вчерашнего неудовольствия словно и не бывало.

Шэнь Цяо насторожился.

– Вчера вы не убрали перья до конца, – осторожно ответил он. – У меня от них до сих пор живот болит.

– О-о, – протянул Янь Уши. – Просто я не знал, что перья лучше выщипывать руками. Я больше не буду делать это мечом.

Но Шэнь Цяо это не успокоило.

– Если вы собрались поохотиться, лучше схожу я, – сказал он. Но стоило ему подняться на ноги, как снова вернулась тупая боль за грудиной.

Заметив, что Шэнь Цяо нахмурился, пересиливая недомогание, Янь Уши мягко продолжил:

– Ты пострадал из-за меня, так что мне и идти. Как бы то ни было, меч мне нужен не для того, чтобы брить птицу.

Шэнь Цяо не верил, что всего за одну ночь в сердце главы Яня может зародиться хоть крупица благодарности. Однако он помнил, что теперь силы Янь Уши далеко не те, что прежде, и, если тот столкнется с опасностью, то ему, по крайней мере, будет чем отбиться. Рассудив так, он передал ему клинок.

Забрав меч с собой, Янь Уши удалился, но, прежде чем уйти, заботливо принес Шэнь Цяо в скрученных листьях воду для умывания.

Стояла ранняя весна. Когда ледяная вода коснулась щек даоса, разум его прояснился. Нефритовая цистанхе и вправду оказывала необыкновенное действие – пусть грудина еще не срослась до конца, после сна ему стало гораздо лучше, а боль при дыхании значительно уменьшилась.

Он сел в позу лотоса и снова сосредоточился на токе ци, дабы ускорить выздоровление. Так он провел половину дня, пока не вернулся Янь Уши.

– Вы спускались с горы? – удивился Шэнь Цяо.

– Нет, я просто тщательно осмотрел окрестности, – пояснил Янь Уши. – Если не случится ничего непредвиденного, то сегодня вечером и спустимся.

Шэнь Цяо кивнул. Увидев в руках у Янь Уши две рыбины, насаженные на ветки, он спросил:

– Почему рыба такая большая?

– Потому что весной идут дожди, все растет – и рыба не исключение, – ответил он.

Вдруг Шэнь Цяо заподозрил неладное.

– Как вы избавились от чешуи и потрохов?

– С помощью твоего меча, для того и просил, – откликнулся Янь Уши, даже не повернув головы.

– Скорбь гор и рек не для того, чтобы соскабливать чешую! – рассердился Шэнь Цяо.

– А-Цяо, – со вздохом начал Янь Уши, – какой же ты непоследовательный. Ты запретил обдирать этим мечом перья, и я повиновался, но ты не запрещал соскабливать им чешую. Кроме того, разве не окажется в конце концов половина этой рыбины у тебя в животе? Неужто из-за того, что клинок пропах рыбой, ты не сможешь в бою войти в пределы «сердца меча»?

Весь его вид явственно говорил: «Ты опять нарочно затеваешь ссору, но, к счастью, я человек терпеливый и великодушный». Шэнь Цяо рассвирепел так, что чуть не схватился за ближайший камень, чтобы швырнуть его прямо в Янь Уши.

Глава 29

Погоня

Лучшие ткани во всем уезде Тунгу[7] продавались в лавке госпожи Фан. По крайней мере, так считали все в округе, и сама госпожа Фан придерживалась того же мнения.

Она была молода – ей еще не исполнилось и тридцати, – однако уже десять с лишним лет как овдовела. Выйдя замуж совсем юной, она и двух лет не прожила с супругом, как тот внезапно заболел и скончался. Госпожа Фан тогда как раз носила под сердцем дитя, родившееся уже после смерти мужа. Свекор и свекровь, чувствуя за собой вину перед молодой женщиной, дали ей денег на открытие лавки. Потом старики друг за другом умерли, наследство перешло к деверю, но тот оказался человеком бездарным, дела вести не умел и за несколько лет растратил все состояние подчистую. В лавке госпожи Фан прибыль же, наоборот, с каждым годом только росла, и теперь она вела торговлю не только в уезде Тунгу, но и открыла лавку в крупном городе Фэнчжоу[8], что находился в уезде Лянцюань.

Госпожа Фан горячо любила родные места – даже обзаведясь собственностью в Лянцюане, она по-прежнему жила в Тунгу. В тот день она встала рано и направилась в одну из лавок проверить, как идет торговля. Услышав, что пришла хозяйка, приказчик поспешил выйти и поприветствовать ее.

Но тут в дверях появился еще один человек.

– Просим нас извинить, дорогой гость, – с улыбкой шагнул ему навстречу приказчик, – но к нам пожаловала хозяйка проверить счета, и пока мы не…

Но на середине фразы он запнулся и замолчал, не в силах вымолвить больше ни слова, – настолько пугающим был весь вид гостя.