"Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Парецки Сара - Страница 591

Он откинул назад голову и посмотрел на звезды.

— Прекрасно, — с восторгом выдохнул он. — Божественно! Сколько же их на небе! Потрясающе!

Месье Дюкло снова посмотрел на меня.

— Я, знаете ли, очень чувствителен к красоте. — Месье Дюкло потянулся к стакану, еще немного разбавил его содержимое водой и допил до дна. Затем посмотрел на часы и поднялся. — Месье, — сказал он, — уже половина одиннадцатого. Я старый человек. Было очень приятно поговорить с вами. А теперь, с вашего разрешения, я удаляюсь к себе. Доброй ночи, месье.

Он поклонился, подал мне руку, положил пенсне в карман и направился, слегка покачиваясь, внутрь дома. Только тут мне пришло в голову, что, пожалуй, нынче вечером одним бокалом «Перно» месье Дюкло не ограничился.

Какое-то время я сидел в холле и читал «Гренгуар»[221] двухнедельной давности. Затем, когда это занятие мне наскучило, вышел в сад поискать американцев.

За столом для пинг-понга никого не было, но свет на него еще падал. Тут же лежали ракетки, и, между ручками, шарик с вмятиной. Я бросил его на стол. Он отскочил с каким-то странным, сухим звуком. Возвращая его на место, я услышал неподалеку шаги и обернулся, ожидая увидеть кого-нибудь. Вокруг лужицы света на поверхности стола сгустилась непроглядная мгла. Если там кто-то и был, я все равно не мог его или ее увидеть. Я вслушался, но больше звуков не последовало. Вероятно, этот человек прошел мимо. Я решил спуститься на нижнюю террасу и, продравшись сквозь кусты, уже почти дошел до ступеней, откуда между кипарисами была видна узкая полоска звездного иссиня-черного неба, когда случилось это.

Слева от меня в кустах раздался шорох. Я повернулся было в ту сторону, и в следующий момент что-то с силой опустилось мне на затылок.

Не думаю, что я полностью потерял сознание, но в следующее мгновение почувствовал, что лежу лицом вниз рядом с тропинкой и кто-то с силой прижимает мои плечи к земле. В глазах плясали искры, в ушах звенело, но звон не заглушал чьего-то дыхания, и я чувствовал, как чужие руки обшаривают мои карманы.

Не успел мой переживший столь сильное испытание мозг переварить происходящее, как все кончилось. Давление на плечи внезапно ослабло, скрипнул гравий, и все стихло.

Несколько минут я не двигался с места, стискивая голову руками и ощущая набегающие волны сильной боли. Потом, когда волны перешли в постоянную пульсацию, я медленно поднялся на ноги и зажег спичку. На земле валялся мой открытый бумажник. В нем были только деньги и какие-то ненужные квитанции. Ничего не пропало.

Я направился к дому. Дважды по дороге у меня начинала кружиться голова, и приходилось останавливаться и ждать, когда приступ пройдет, но до номера я добрался без посторонней помощи и никого не встретил по дороге. Едва переступив порог, я со вздохом свалился на постель. Испытанное мною чувство облегчения от того, что голова наконец-то покоится на мягкой подушке, было сродни боли.

Может, у меня все же случилось небольшое сотрясение мозга или это было просто изнеможение, но не прошло и минуты, как я погрузился в сон. Неадекватность моей последней сознательной мысли заставляет склониться к тому, что все же это было сотрясение.

«Не забыть бы, — повторял я себе, — сказать Бегину, что миссис Клэндон-Хартли — итальянка».

10

Батиста

Оглядываясь назад на последовавшие двадцать четыре часа, я все сильнее ощущал, что смотрю на сцену сквозь перевернутый бинокль. Персонажи передвигались, но лица невозможно было разглядеть. Надо было приладить его как следует. Но когда я пробовал сделать это, пальцы немели и отказывались повиноваться. Лишь глядя, так сказать, на какой-то один участок сцены, с тем чтобы далее перевести взгляд на другой, я видел происходящее более или менее ясно. Так что если данное повествование будет порой выпадать из фокуса, вы поймете, что происходит. Сейчас поясню на примере.

В то субботнее утро я проснулся в три часа. Лежал на кровати, полностью одетый, и в номере горел свет. Засыпая, я даже не подумал выключить его. Разбудило меня ощущение боли. Да в общем-то я и был болен. Немного погодя я разделся, принял две таблетки аспирина от головной боли, выпил стакан воды и вернулся в кровать. Мне потребовалось почти полчаса, чтобы заснуть снова.

Вот в этом-то месте мы и выпадаем из фокуса, потому что, если быть до конца откровенным, заснуть я смог лишь после того, как расплакался, и коль скоро это стало вам известно, полагаю, вы легко сможете представить себе, в каком состоянии я находился и о чем думал на протяжении этого получаса. Фотоаппараты, Бегин, югославские тюрьмы, люди с дубинками — вот что в основном фигурировало в кадре. Человек я вообще-то не слезливый. Я не плакал пятнадцать лет. Но теперь подушка была насквозь пропитана влагой.

Нет такого мужчины, который с охотой признавался бы, что плачет, поэтому я с удовольствием избежал бы даже упоминания об этой утренней интерлюдии, которое вгоняло меня в краску. Увы, существовала некая причина, делающая это невозможным. Я должен объяснить то сравнительно бодрое состояние духа, в котором спустился к завтраку. Слезы — удивительный клапан, позволяющий выпустить подавляемые чувства.

Возможно, «бодрое» неточное слово. Чего уж там бодриться? Скорее, это было чувство обреченности. Если воля Аллаха, или кто там еще заведует подобными делами, состояла в том, чтобы несколько последующих лет своей жизни я провел в югославской тюрьме, я ничего тут не мог поделать. Я уже не верил, что к субботе смогу обрести свободу и вернуться в Париж. Я даже пытался вспомнить, амнистирует ли, пусть выборочно, югославское правительство политзаключенных. Об этом в любом случае можно будет подумать и прикинуть свои перспективы во время тяжкого перехода через Динарские Альпы.

Сейчас я, конечно, понимаю, что полностью утратил чувство реальности. Удивительно, что в то же самое время на протяжении всего последующего дня я не утратил здравого смысла. А день был, мягко говоря, фантастический. И как ни странно, первую порцию фантазии мне преподнес майор Клэндон-Хартли.

К завтраку я опоздал и застал на террасе только Фогелей.

На затылке у меня выросла шишка величиной, кажется, с пушечное ядро. Пускай она и не причиняла прежних страданий, но была весьма чувствительна, и каждый шаг отдавался в ней изрядной болью.

Я осторожно, на цыпочках, проследовал на террасу и сел за столик. Фогели как раз поднимались, чтобы уйти. Оба просияли и подошли ко мне. Мы обменялись приветствиями. И тут со стороны герра Фогеля последовал первый за этот день выстрел.

— Вы слышали, — спросил он, — что английский майор с женой уезжают?

Острый укол головной боли.

— Когда?

— Неизвестно. Мы это от месье Дюкло узнали. Он весьма информированный господин. Ну, это самое лучшее. Я имею в виду, самое лучшее, что англичане могут сделать, так это уехать. Им пришлось бы здесь нелегко после вчерашней истории. На пляже сегодня утром увидимся? — Герр Фогель подмигнул мне. — Американская мисс уже там.

Я что-то промычал, и они направились к выходу. Итак, Клэндон-Хартли уезжают! Происходит как раз то, чего я боялся. Дело не в том, что майор Клэндон-Хартли мог оказаться шпионом, само такое предположение выглядело бы чистейшим абсурдом. Но факт остается фактом: миссис Клэндон-Хартли — итальянка. Я вернулся мыслью в кабинет комиссара, где Бегин упорно пытался выяснить, есть ли у меня знакомые-итальянцы. Невозможно, но…

Оставалось лишь одно — немедленно позвонить Бегину. Я залпом проглотил кофе, пересек холл и вышел на дорогу. Не успел я проделать и половины пути, как увидел, что через тропинку в роще, ведущую к саду, ко мне приближается майор. По всему было видно, что ему не терпится перехватить меня.

— Ну вот и вы, Водоши, — заговорил он еще издали, — а я уж обыскался вас. — Я остановился, и, подойдя ко мне вплотную, он с несколько заговорщическим видом понизил голос: — Если у вас нет ничего срочного, хотелось бы переговорить. Конфиденциально.