Под вересковым небом - Танзен Метте - Страница 24

Как же красиво Бетти говорит о произведениях моего отца! Так приятно.

Мы медленно идем дальше по коридору.

— На первый взгляд, — Бетти смотрит на небольшой натюрморт, на котором изображены цветы в стеклянной вазе, — здесь только хаос. Но потом вдруг начинают вырисовываться очертания: здесь — изгиб вазы, там — блики света, а над ними — ярко-красные маки. — Подруга указывает на отдельные участки на картине. — Хочется узнать больше, увидеть больше, и ты погружаешься все глубже и глубже. Эта притягательная сила просто… просто необыкновенна.

Бетти внимательно смотрит на меня.

— Звучит прекрасно. — Я улыбаюсь. — То, как ты описываешь картины моего отца.

— Они действительно прекрасны.

— Что меня удивляет даже спустя много лет, так это их невероятная яркость. Даже ночью. Когда я не могу уснуть, я часто хожу здесь и рассматриваю картины. Кажется, что они сияют изнутри, будто в них заключен их собственный источник света.

Бетти кивает. Мы довольно долго стоим рядом, погрузившись в молчаливое наблюдение. Я думаю об отце, о том, что он слишком рано умер. Эти картины — единственное, что осталось у меня от моего детства, от того времени, когда все было хорошо. Иногда, когда Юстус крепко спит, я подхожу к картинам и разговариваю с ними, как некоторые разговаривают со своими домашними растениями. Я уверена, что среди этих масляных красок живет душа моего отца. Когда я говорю с картинами, я общаюсь с ним. Я не могу представить свою жизнь без этого.

— Скажи, Фрауке, а ты не думала продать их?

У меня перехватывает дыхание. Я не верю тому, что только что услышала. Бетти не могла такое сказать.

— Не смотри на меня так, я лишь имею в виду, — она смотрит на длинный коридор и потом на террасу, — что за все это добро, пентхаус и так далее, платит Юстус?

Я все еще шокирована, стою с открытым ртом и не могу никак отреагировать на вопрос подруги. На самом деле мне и не нужно реагировать, ведь Бетти — мой финансовый консультант. Она прекрасно знает, кто за что платит в моей жизни.

— Думаю, Виктора могли бы заинтересовать некоторые работы. Он мог бы заехать и дать предварительную оценку. И тогда ты будешь знать примерную сумму. Если подумать, — Бетти слегка вытягивает губы, — этот стиль мог бы даже вписаться в галерею Виктора. Идеальное отражение духа нового времени!

Подруга уже вошла в азарт.

— Ты наверняка знаешь, — продолжает она, — какой бум переживает рынок искусства. Настоящий ажиотаж. Новые имена, восходящие звезды, открытия, которые все хотят заполучить, — и цены взлетают до небес, — Бетти резко взмахивает рукой. — Если кто-то и может продвинуть работы неизвестного художника, так это Виктор. Поговори с ним!

Сначала я не произношу ни слова. В ушах все еще стоит гул: «бум», «восходящие звезды», взлетающие «до небес» цены. Эти слова я не могу и не хочу связывать с работами отца. Я чувствую, как начинаю злиться и больше не желаю слушать Бетти. Ей стоило бы прямо сейчас прекратить всю эту пустую болтовню. Но она продолжает:

— Фрауке, я хочу сказать, что тебе стоит как-нибудь задуматься о продаже. Тебе ведь нужен стартовый капитал для твоей новой жизни, поэтому поговори с Виктором, он…

— Бетти, — я резко перебиваю подругу, — прекрати! Меня не интересует продажа этих картин. Сам факт того, что ты думаешь об этом, ранит меня. Мне сейчас хватает проблем с Юстусом.

— Но в этом-то и дело, ты должна…

— Я ничего не должна, — я снова перебиваю подругу. — Мне надоели люди, которые указывают, что мне делать, а чего не делать. Бетти, — я медленно выдыхаю, — тебе сейчас лучше уйти.

После моих слов раздается лишь тихий щелчок закрывающейся двери.

Пусть полирует

Я закрываю почту, открываю калькулятор, умножаю свою дневную ставку на тридцать, потом на сорок — и теряю дар речи. Судоходная компания вот-вот предложит мне самый крупный заказ за все время. В моей жизни так точно. Я бросаю телефон на матрас рядом.

Невероятно! Я не могу описать словами свое счастье. Настроение мгновенно улучшилось на все сто процентов. Я сажусь, подкладываю под спину подушку и прислоняюсь к стеганому изголовью кровати. «Правила игры изменились, — размышляю я. — Гамбург, плотный график, серьезная финансовая подушка. Что мне теперь с этим делать?»

Не успеваю я ответить на свой же вопрос, как раздается звонок в дверь. Несколько секунд. Потом я слышу уже привычное бренчание ключей в замке: госпожа Хельмштедт. Я наклоняюсь в сторону и тянусь за будильником: полдесятого, пора вставать.

— Доброе утро! — доносится через секунду голос госпожи Хельмштедт.

— Доброе утро! — отвечаю я. — Сейчас подойду.

Я резко сажусь на кровати. Итак, еще раз: судоходная компания хочет, чтобы я, в зависимости от распределения нагрузки, обучала команды в течение нескольких недель или даже месяцев. Это значит, что…

Экран телефон загорается. Сначала высвечивается сообщение, потом — фотография. Я открываю ее и вижу на фото Бетти, себя, молодую фермершу Лив и множество коз. Я улыбаюсь. Фотография выглядит красивой, радостной, полной жизни. Потом читаю короткое сообщение Бетти:

— Ага, — с горечью замечаю я, — кто-то пытается наладить общение.

Вот только я не хочу. Я бросаю телефон обратно на кровать. Вчера Бетти действительно перегнула палку, и я очень расстроена. Как она вообще могла предложить мне продать картины отца? Она ведь прекрасно знает, что это единственное, что у меня осталось от него. Если не считать Юстуса, эти картины — что-то вроде моей… моей семьи. Из-за грубых слов Бетти я не спала полночи и задремала только под утро. Я от души зеваю.

Потом осматриваю спальню. Бетти права: я не потяну такой пентхаус без Юстуса. Даже в самых смелых мечтах не стоит на это рассчитывать! Как и на жизнь в центре Франкфурта, даже если госпожа Маллинкродт будет подбрасывать мне один заказ за другим. Но ради этого продавать картины отца? И вообще, стоит ли сейчас об этом думать? Кто знает, может быть, у нас с Юстусом еще все наладится?

Я встаю с кровати, открываю раздвижную дверь в ванную и умываюсь холодной водой. Снова думаю о селфи с козами. Как же хорошо было на Люнебургской пустоши, на ферме с козами, но еще лучше — в моем гнездышке. Мне действительно не нужно больше ничего, кроме симпатичной квартиры, как у госпожи Андерсон. Квартира не должна быть большой. Уют — вот что самое главное.

Я возвращаюсь в спальню и останавливаюсь перед открытым, все еще не разобранным чемоданом на полу. Надеваю светло-голубую льняную блузку, купленную в Люнебурге. «Немного мятая, — думаю я, — но ничего страшного». Застегиваю пуговицы и начинаю одеваться.

Закончив с переодеваниями, я открываю дверь спальни и снова оказываюсь перед «Чертовым мостом». Картина висит на противоположной стене в коридоре, и я снова чувствую, будто она излучает свет и он падает прямо на меня.

Вряд ли кто-то, кроме меня, узнает сюжет на картине: настолько вразнобой находятся мазки кисти, которые танцуют на холсте. Но я узнаю Чертов мост и по-прежнему вижу перед собой, как отец его рисовал. Я осторожно провожу пальцем по инициалам в правом нижнем углу холста. «Продать, — снова думаю я, — какая чушь!» Между тем я иду в гостиную, где уже с грохотом суетится госпожа Хельмштедт.