Башня - Дмитриева Мария - Страница 34

— Ох, — выдохнул Птицеклюв. Зажмурился. Закрыл рукой — или что это у него было? — глаза. Между пальцами у него были большие, как у утки, перепонки.

— Простите. Вы, наверное, не привыкли к свету…

— Можно и так сказать… Подвал как-никак.

В полумраке передо мной вырисовывалась его фигура в шляпе и плаще. У него был длинный бледно-желтый клюв, изогнутый книзу, как у попугая. «Похож немного на чумного доктора», — подумал я, и он в этот момент, видимо, привыкнув к свету, убрал руку от лица. Открыл глаза — по форме они напоминали окуляры очков: круглые, размером с небольшое блюдце.

— Вот, возьмите, — он достал откуда-то из-под плаща фонарик с фитилем, протянул его мне. — Так, я думаю, вам будет лучше.

— Спасибо.

Я зажег фитиль; по противоположной стене вытянулись, разбухая, тени — моя и его. Он, проследив за моим взглядом, обернулся, и плечи его затряслись; клюв как-то странно защелкал, затрещал как будто — звук был похож на сдавленный смех. Хотя, вполне возможно, это он и был: я же никогда не слышал, как смеются Птицеклювы.

— Хорош, — сказал он, оборачиваясь ко мне, — и тень у меня хороша.

Сейчас, при свете фонаря, я мог рассмотреть как следует его глаза: казалось, что в них вовсе не было зрачков — что-то сетчатое, поблескивающее, когда он вертит головой. Мне сделалось не по себе, и он, перехватив мой взгляд, сказал:

— Пожалуйста, не забывайте об этом.

— О чем не забывать?

— О том, что перед вами Птицеклюв. А Птицеклюв, как всем известно, совершенно не опасен.

— Рад это слышать.

Я осторожно, все еще косясь на него, обошел по периметру подвал. Ничего похожего на люк или дверь; лестницы наверх тоже нет; стены равномерно-гладкие, без трещин. У одной из них лежали в воде обломки лодки и сидел аккуратно прислоненный к стене манекен.

— Это я его усадил, — сказал Птицеклюв. — Да и вас тоже, когда вы упали.

— Спасибо вам.

— Вы быстро, кстати, очухались — а он вот, видите, никак не может прийти в себя, — он подошел к манекену и стянул с его головы капюшон. — Посерел совсем.

— Он и был таким.

— И лица теперь не разглядеть, — Птицеклюв сочувственно покачал головой. — Не пользовался им, наверное, — оно взяло и ушло. Знаете, как тот кот, который лишился улыбки?

— Какой кот?

— Ну, тот, чеширский. Не улыбался никогда, вот она и решила, что ему не нужна — и отвалилась от него вместе со ртом. Живет теперь сама по себе и, кстати говоря, вполне себе довольна жизнью.

— А с котом что стало?

— А что с ним могло стать? Сдох. От голода.

— Мне очень жаль.

— Да. Мне тоже жаль. Не хочу, чтобы такое случилось с вашим спутником.

— С ним ничего такого не может случиться. Он манекен.

— Ма-не-кен? — повторил за мной Птицеклюв — медленно, по слогам, словно никогда не слышал это слово.

— Что-то вроде статуи… или куклы… Он неживой.

— Ну, знаете, статуи тоже всякие бывают… Даже оживают иногда — я, по крайней мере, на своем веку видел одну такую.

— Бывают, — согласился я, чтобы его не злить.

— Да и сам я не то чтобы совсем живой. Но и не мертвый же!

— Да. Вы определенно не мертвый.

— То-то же, — он насупился. Опустил клюв на грудь. — У меня, знаете, не лучшие сейчас времена. Она ушла — и они тоже ушли. Те, что обитали здесь…

— Она, — перебил я его, — это Лара?

— Не знаю я, как ее зовут. Но она все время была там, наверху. И пока она там была, они тоже здесь оставались…

— Кто оставался?

— Ну, как вам объяснить… Существа. Если позволите, я не буду вдаваться в детали.

— И они ушли отсюда, когда она ушла?

— Я же вам сказал: ушли. Не верили в то, что она может вернуться. А я им говорил: отсюда далеко не уйдешь. Не сможешь просто — башня тебя не отпустит… Но они не слушали меня: вбили себе что-то в голову — и ушли. А она-то в итоге вернулась.

— Сегодня? — спросил я зачем-то, хотя и так знал ответ.

— Сегодня. Пару часов назад.

— Вы видели ее?

— А как я могу ее увидеть? Я же здесь нахожусь, а она находится там.

— Вы никогда не поднимались наверх?

— Нет. А зачем оно мне? А вы, если вам так нужно наверх, поищите тут лестницу.

— Ее здесь нет. Я уже поискал.

— Плохо искали. Если понравитесь ей, она может специально для вас ее прорастить.

— Кто может? Башня?

Он ничего не ответил. Подошел ко мне и подул на фонарь — пламя дернулось, отстраняясь, и потухло.

Стало тихо. Слышно было только, как капает с потолка вода. Потом медленно, как во сне, отходил от меня Птицеклюв; замер где-то у противоположной стены. Постепенно я стал различать его частое, с мелким хрипом, дыхание. Потом какие-то звуки — как будто лодка покачивается на волнах; натягивается пристегнутая к ней цепь, и лязгают друг о друга кольца. Чьи-то шаги по воде; короткий всплеск. Их было пять или шесть, а может, и больше — ходивших там, в темноте; они перемещались на несколько шагов и замирали. Я слышал их так отчетливо, словно между нами не было стен; хотя, может, и правда не было? Свет угасал, и стены растворялись вместе с ним. И что-то другое, инородное, постепенно просачивалось сюда — не город (он звучал совсем по-другому), и даже не море, а что-то вовсе незнакомое мне, что я толком не мог определить. Мне оставалось только стоять и слушать.

Время шло, и постепенно я начал различать шаги наверху; кажется, пол там был мраморный, и от каждого шага отскакивало в сторону короткое эхо. Потом что-то круглое упало на пол и покатилось; она, наверное, наклонилась, чтобы это поднять. Я слышал, как скрипнула пружина кровати, когда она садилась на нее, и несколько раз вздрогнуло от ветра окно — то самое окно, что я видел полтора месяца назад: оно было раскрыто, когда она стояла на балконе.

— Лара! — крикнул я — хотя вряд ли она могла услышать меня. Голос у меня дрогнул, и крик вышел тихим и слабым. Все замерло в этот момент, остановилось как будто, и я больше не слышал ни дыхания, ни шагов — только что-то металлическое, вырастающее рядом со мной. Оно вытягивалось где-то в полуметре от меня, громко клацало чем-то, скрипело — как будто пыталось меня подозвать. «Лестница», — подумал я. Вытянул руку вперед — и ухватился за одну из перекладин.

Я смутно помню, как поднимался наверх в темноте — это тянулось так долго, что руки у меня начали болеть и я боялся случайно разжать пальцы и сорваться. В какой-то момент, совершенно внезапно, наверху квадратом загорелся свет: он был очень ярок и слепил мне глаза. Я лез дальше, зажмурившись, — все это продолжалось буквально пару минут: когда голова моя поднялась над люком, свет немного поблек. Я открыл глаза и осмотрелся.

Передо мной была крохотная каморка без мебели, очень чистая — до такой степени, что мне сделалось не по себе. Стены были равномерно-белые, без единой царапины, и на одной из них точно такая же, стерильно-белая дверь. Я поднялся из люка и, взявшись за ручку, потянул ее на себя. Она открылась совершенно беззвучно.

— Лара, ты здесь? — голос прозвучал как-то вяло, едва слышно, словно и не мой это был голос и я не мог больше им управлять. Я откашлялся, пытаясь вернуть его себе. Потом закрыл за собой дверь, обошел комнату несколько раз — это было именно то, что Лара описывала в своих дневниках: все гладко-белое, пугающее своей белизной. На стенах даже висела зачем-то пара картин — просто холсты, замазанные белой краской.

Лары нигде не было. Я осмотрел все; заглянул даже под кровати и в шкаф, подергал дверь на балкон (она была заперта изнутри, так что Лара не могла там оказаться). Я вышел наружу — там была темная, беззвездная ночь, и я почти ничего не мог разглядеть; только слышал, как разбиваются о башню волны.

— Лара! — позвал я.

Мне никто не ответил.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Силы в этот момент практически оставили меня — я чувствовал себя так, словно не спал несколько суток подряд. Нужно было сосредоточиться, собраться с мыслями, но я не мог — просто сидел, уставившись в белую стену. Потом скользнул взглядом дальше, на трюмо напротив меня — зеркало в нем было большое, почти до пола. «На мое похоже, дома», — подумал я. Наверное, этим-то оно и настораживало меня — этой похожестью; с тех пор, как зашел, я старался на него не смотреть, а если случайно бросал взгляд в ту сторону, меня что-то сковывало, что-то животное поднималось внутри — страх, наверное, или как это еще назвать… Я встал и подошел поближе. Рассмотрел то, что в нем отражалось: кровать, часть шкафа, эту нелепую картину на стене… И только в этот момент, замерев практически, сфокусировав взгляд, я осознал то, что я в нем не отражался.