Башня - Дмитриева Мария - Страница 30

Странно, но я совершенно не помню ее лицо — только какие-то разрозненные детали, которые всплывают у меня в памяти. Ее фигуру в платье с подсолнухами, немного издалека, со спины; волосы у нее прямые, до лопаток, золотисто-рыжие. Она оборачивается и наклоняется ко мне; волосы падают ей на лицо, и она, как всегда, привычным жестом заправляет их за уши.

— Смотри, — мама садится на корточки передо мной. На ладони у нее лежит красная, вытянутая в форме слезы серьга; достала, наверное, из уха, пока заправляла волосы. — Это папа подарил, — говорит она. Поворачивает ладонь к окну; серьга, выхватив свет, начинает поблескивать. — Красивая, правда?

— Нет, — я мотаю головой. — Вовсе нет. Выкинь ее.

— Выкидывать-то зачем?

— Мне она не нравится. Выкинь.

Она смеется — как всегда, негромко и вежливо, словно боится, что других будет раздражать ее смех.

— Почему ты смеешься?

— Просто так, — она захлопывает ладонь; серьга исчезает под ее пальцами так, словно ее и не было. — Нельзя просто брать и выбрасывать все, что не нравится.

Нельзя? Почему же нельзя? Почему не избавиться от того, что мешает?

— Она страшная, — говорю я. Показываю на ее зажатые пальцы. — Похожа на кровь. Как тогда… У тебя из уха капала кровь…

Она резко вскакивает.

— Не было такого никогда. Не было крови. И откуда ты это взяла?

— Я же видела…

— Нет, — она качает головой. — Не видела ты ничего. Не могла. Зачем ты выдумываешь такое?

Мама садится на диван — даже не садится, сползает, словно силы вдруг оставили ее. Я забираюсь вслед за ней, на соседнюю подушку. Какое-то время она сидит неподвижно, так, словно не замечает меня, потом поворачивается и начинает всматриваться мне в глаза. Мне немного не по себе от этого взгляда.

— Зачем ты врешь?

По щеке у нее медленно скатывается вниз слеза — настолько медленно, что кажется ненастоящей.

— Я не вру. Я видела…

— Хорошие девочки не врут.

— Я… хорошая девочка, — произношу я через силу, с трудом. Слезы подкатывают у меня к горлу.

— Зачем тогда ты придумываешь это? Чтобы расстроить меня?

Слезы текут у нее по щекам, капают вниз, на мои волосы, на лицо. Я вся пропитана ее слезами, как губка.

— Я больше не буду, мама.

Я тоже плачу. Осторожно, боясь, что она оттолкнет меня, обнимаю ее. Она продолжает повторять одно и то же без конца: «Ты все придумываешь. Вечно придумываешь». Внутри меня что-то сжимается от этих слов; мне очень хочется, чтобы она замолчала.

Она плачет долго и тихо — так тихо, как будто играет во что-то, и там, в этой игре, никто не должен слышать, как она плачет. Даже я, сидя здесь, с нею рядом, перестаю в какой-то момент слышать ее — только чувствую эти слезы на себе, немые, беззвучные, их так много, что я постепенно начинаю вязнуть в них. Захлебываюсь слезами — моими, ее — и все никак не могу остановиться.

Потом она вдруг успокаивается и сразу, без перехода практически, начинает смеяться, запрокидывая голову назад. Шутит, щекочет меня, затевает какую-то глупую возню — но я не реагирую на это.

— Ну, хватит, хватит, — говорит она мне. — Поплакали немного — и ладно. Я же знаю, что ты хорошая девочка… Что ты не будешь больше врать…

Я плачу еще сильнее от этих слов — так плачу, словно слезы застряли где-то там, внизу, и мне приходится выплевывать их через горло.

Мама расстроена. Пытается как может утешить меня, и я и в самом деле замолкаю в какой-то момент. От усталости, наверное, — у меня просто не хватает на это сил. Все, что было, вылилось из меня; вышло — и внутри ничего не осталось.

Мы тихо играем во что-то полчаса или час, потом мама встает и уходит на кухню готовить. На полу, под ковром, остается лежать ее серьга — она выронила ее в какой-то момент, и я успела незаметно ее спрятать. Я достаю ее и кладу в карман платья. Дожидаюсь, пока мама выйдет с кухни, и выбрасываю серьгу в мусорное ведро: она застревает там между двух кусков газет — если не присматриваться, ее сейчас практически не видно. Мама, наверное, заметит, только когда будет выбрасывать мусор. Заметит — но не станет ее доставать. В этот момент все сложится у нее в голове, все станет понятно. Она увидит, что все это ложь — эти подарки его, цветы, слова. Их надо выбрасывать в мусор — они же ничего не стоят.

Остаток вечера я делаю вид, что играю. Дверь держу приоткрытой, иногда выглядываю в коридор — заметила? нет? В девять с небольшим мама укладывает меня спать; как только она выходит, я приподнимаюсь на кровати. Некоторое время я так и сижу, прислушиваясь к шагам в коридоре; паркет у нас старый, и половицы, когда на них наступают, протяжно скрипят. Слышно, как родители уходят на кухню, переговариваются о чем-то; потом, буквально через несколько минут, раздается громкая, злая ругань отца. Мама отвечает что-то ему, но я ее практически не слышу.

«Увидел, — понимаю я в ту же секунду. — Увидел в мусорном ведре эту серьгу. Решил, что ее выбросила мама». Теперь начнется… А я ведь только хотела ее уберечь — думала, что я смогу остановить все это. Нужно идти туда. Нужно сказать ему, что это сделала я. Я выдержу — мне никогда не достается так, как маме.

Мне очень страшно, и поднимаюсь я не сразу. Нащупываю тапочки под кроватью — ноги никак не залезают в них, как будто они мне малы. Наконец я наклоняюсь и натягиваю их обеими руками. Потом осторожно, стараясь не скрипеть, иду по коридору на кухню. Останавливаюсь от нее в нескольких шагах. Оттуда раздается какой-то странный звук — словно что-то твердое разбивается о батарею. Потом перед глазами у меня плывут круги, и воспоминание стирается. Как я ни стараюсь, я не могу вспомнить ничего из того, что потом произошло, хотя я знаю, что мне показывали это во время эксперимента. Я четко помню все до того момента, как подхожу к двери. Потом — пробел, только какие-то круги, плывущие передо мной — много красных кругов, размазанных, неровной формы. Я постоянно вижу их во сне, эти круги, — сон повторяется весь, целиком, вплоть до самых незначительных деталей.

Мне снится, что я стою у кухонной двери. До нее остается метра два, но я не решаюсь подойти к ней ближе. Я слышу, как родители ссорятся; отец начинает кричать все громче, и в какой-то момент, сразу вслед за его словами, раздается тот странный звук — словно что-то большое и твердое треснуло, ударившись о батарею. Мне страшно. Я отскакиваю на пару шагов назад и жду. Я вижу, как дверь приоткрывается, протяжно скрипя, и как выкатывается из-за нее арбуз; он медленно движется вперед, на меня, по желтой, как ковровая дорожка, полоске света. На полу за ним остается влажный след: в одном месте он треснул, и сок из него вытекает. «Мама будет недовольна, — думаю я, — она ведь только сегодня мыла пол». Арбуз останавливается, ударившись мне о ногу. То место, где он треснул, оказывается наверху, и я вижу, как проступает внутри сочная красная мякоть. «На улыбку похоже, — думаю я, — по форме. Или на раскрытый рот». Трещина стягивается так, что мякоти больше не видно. Мне кажется в этот момент, что арбуз и в самом деле улыбается мне, и что-то знакомое, родное, проскальзывает в этой улыбке. В какой-то момент я понимаю, что узнаю ее; мне так страшно от этого, что я не могу пошевелиться.

— Это всего лишь арбуз, — говорю я себе. — Всего лишь большой, треснувший о батарею арбуз. Сейчас я открою дверь на кухню и попрошу маму его убрать. Скажу, что он меня пугает.

Дверь за это время уже успела захлопнуться. Я хватаюсь за ручку и медленно тяну ее на себя. В образовавшуюся щель я вижу отца, который стоит ко мне спиной. Открываясь, дверь коротко скрипит, но он не обращает на этот звук никакого внимания.

— Мама, — говорю я тихо.

Надо только открыть дверь до конца, и тогда я увижу ее. Пальцы у меня липкие от пота; я хватаюсь за дверь второй рукой и пытаюсь ее открыть, но она не сдвигается, и я никак не пойму почему — то ли я перестаю ее тянуть, то ли тяну, и она мне не поддается.