Сюрприз для дона Серхио - Кранцев Игорь - Страница 11

— Да-да, пусть заходит, — раздался знакомый голос умбрийского Джорджа Клуни.

Когда же я вошёл, то увидел, что Роблес в кабинете не один. Рядом стояла женщина — точёная словно статуэтка, простите за такое слово, такая же породистая как Роблес, хотя, и не похожая на какую-то известную мне голливудскую актрису. Или я просто не помню. Широкие скулы, едва заметные морщинки у уголков выразительных губ, сильный взгляд карих глаз, аккуратно зачёсанные назад волосы. Даже если бы на ней не было белого халата, я бы подумал, что она врач. И врач, судя по всему, хороший.

— Знакомьтесь, доктор Вирджиния Байя, — подтвердил мои догадки Роблес.

— Легко сказать — «знакомьтесь», я даже не помню кто я. А эти повязки на лице и больничная пижама едва ли добавляют мне шарма.

Наверное, там — под повязками на лице — я в этот момент улыбнулся. Если было чем улыбаться. Интересно — а в своей прошлой жизни — до того как я оказался в больнице — я мог позволить себе такое фривольное общение с малознакомой женщиной?

— Знаете, — добавил я, чувствуя необъяснимый, а, может, и объяснимый прилив наглости, — я, возможно, и пригласил бы Вас на чашку хорошего матэ, если бы вообще помнил кто я.

— А куда бы Вы меня пригласили?

— Кафе «Эль-Мадригал», — выпалил я, сам не понимая откуда вспомнил это название.

— «Эль-Мадригал», — повторила доктор Байя, взглянув на своего коллегу, — значит, Вы там бывали? Вы что-то помните?

Эль Диабло! Я действительно помню кафе «Эль-Мадригал» на улице Паласиоса в центре города. Я там бывал. Я даже помню, что улица Паласиоса когда-то носила имя Карлоса Маркеса — одного из соратников Ле Ниньо. Я закрыл глаза и увидел деревянные стены, крутящаяся витрина с пирожными и чизкейками. Рисунки в рамках на стенах с музыкантами в национальной одежде на них. О, да!

— Я помню «Эль-Мадригал», — произнёс я вслух, — я там бывал!

— А когда и с кем Вы там бывали?

Когда и с кем? Нет, этого не помню. Я зажмурил глаза, пытаясь сосредоточиться. Аж голова заболела. Но вспомнить что-то кроме крутящейся витрины с пирожными не мог.

— Не волнуйтесь, сеньор.

Она подошла ко мне совсем близко и дотронулась до моей головы.

— Ага, вижу, сеньор Роблес. Здесь операция была?

От её прикосновений я почувствовал боль где-то чуть ближе к затылку. Мне что — череп вскрывали, когда операцию делали? Почему тут так всё болит?

— Сеньор, — у доктора Байи был не по-женски сильный и уверенный взгляд, — мой коллега уже говорил Вам — вы пострадали в аварии. У Вас была серьёзная травма мозга. Повреждён участок, отвечающий за память. Я психиатр, и я здесь, чтобы помочь Вам.

— Психиатр? Я схожу с ума?

Она улыбнулась, и до того чуть заметные чёрточки у уголков губ превратились в глубокие трещины, однако, белизна её ровных зубов по-прежнему сохраняла привлекательность этой уверенной в себе холёной сеньоры из столицы. Почему из столицы? Да где ещё такие есть? Не удивлюсь, если она вообще не из Умбрии. Может быть, она колумбийка или бразильянка?

— С ума Вы не сходите, сеньор… — она осеклась, по-видимому, подбирая слова, — Вы помните какие-то бытовые вещи. В конце концов, вспомнили же кафе «Эль Мадригал»? Хорошее заведение.

— Если Вы бывали там, где бывал и я, значит, мы знакомы?

«Нет, не из Боготы и не из Рио — местная», — подумал я. А она слегка покачала благородной — длинной как у ламы — шеей, украшенной простыми, но стильными бусами. Я ждал, что она как-то прольёт свет на моё прошлое, однако, этого не произошло.

— Понимаете, нам сейчас важно выяснить что Вы вообще о себе помните.

— Я даже не знаю, доктор.

— Не стесняйтесь, сейчас можно говорить что угодно. Всё, что приходит на ум. Это должно помочь Вам.

Я обрался с духом. Да, собственно, что я знаю? Да практически ничего! Но, может быть, ей удастся зацепиться за какую-то ниточку и помочь мне вспомнить кто я?

— Про аварию я ничего не помню. Я только помню как очнулся в палате.

— Это я знаю, — Вирджиния Байя указала на хозяина кабинета, давая понять, что именно он рассказал ей мою историю.

— Вот он, — я указал в сторону Роблеса и поделился первой ассоциацией, которая у меня появилась при встрече с этим человеком, — он похож на актёра Джорджа Клуни.

Роблес опустил вниз голову и покачал ей — то ли в знак согласия, то ли наоборот. После этого он отошёл к окну, наблюдая за нашей беседой.

— Джордж Клуни? Любите кино? Помните какие-то фильмы?

— С Джорджем Клуни?

— Ну, вообще, — она дотронулась рукой до подбородка, словно ожидая моего ответа.

— Фильмы? «Плохие парни-2» помню.

— «Плохие парни-2»? Что Вы там помните? Уилла Смита?

Я кивнул головой и добавил:

— И Мартина Лоуренса. И нас — латиноамериканцев — опять показали торговцами наркотиками и убийцами. Президент Тапиа сильно возмущался. Ещё просил запретить показ в кинотеатрах Умбрии. Он сказал…

— Что сказал Президент Тапиа?

— Сказал, что «Плохие парни» — плохой пример для хороших парней из Умбрии.

— Кому он это сказал? И где? Можете вспомнить?

Я закрыл глаза. Нет! Я не помню. Кто я и что я там делал? Тоже не помню.

— Вы смотрели этот фильм?

— Возможно…

Казалось внутри моей головы тускло горел какой-то огонёк, и он вот-вот должен был потухнуть.

Она что-то записала в блокнот, а затем, немного помолчав, вновь посмотрела на меня:

— Ну, а что Вы ещё помните? Музыка, книги, спорт?

— О, да. Футбол.

— Футбол? — мне показалось, что доктор Байя и Роблес в этот момент переглянулись.

— Вы любите футбол?

Люблю ли футбол? Я не был уверен. Просто Тренер говорил о нём постоянно. Но что произошло на матче сборных Умбрии и Уругвая? Или после него? Почему я вообще об этом матче вспомнил тогда — на гимнастике с Тренером? Доктор Вирджиния подошла вплотную, что я даже уловил аромат её духов — некие мягкие цветочные нотки — и несколько секунд смотрела в мои глаза.

— Вы что-то конкретное вспомнили?

Я попросил стакан воды. Роблес подал мне его, а когда я сквозь падающие на мои губы бинты жадно выпил всё содержимое, принял стакан из моих рук и отнёс к своему столу.

— Так Вы вспомнили?

— Футболисты! Маурисио Нотаре, Габриэль Суарес, Леон Аристабаль, Чак Хоакин, малыш Бенито…

— Карлос Этчеверрия, Сантьяго Коразон, — продолжила она называть игроков сборной Умбрии по футболу.

Я не стал говорить, что разговор о сборной Умбрии зашёл не так давно на занятии с Тренером. И что я вспомнил и другого игрока по фамилии Суарес — того, что из Уругвая. Тренер просил вообще не говорить о нашем разговоре, и я решил сдержать обещание, хотя, не понимал какой в этом смысл.

— Этот «Тренер» с которым мы занимаемся гимнастикой три раза в неделю, бывший футболист. Да он мне все уши прожужжал про Нотаре и Коразона. Как раньше играл с ними, — сказал я.

Мне показалось, что при упоминании Тренера и его рассказов о футболе доктор Роблес пристально посмотрел на меня, словно собираясь что-то сказать.

— А до аварии Вы знали имена этих футболистов?

— Возможно, — мне оставалось только развести руками.

В этот момент Роблес быстро подошёл к доктору Вирджинии, взял её за локоть, а затем спросил меня:

— А кроме сборной Умбрии по футболу Вы ни о чём не говорили?

— Если бы! Он даже имя своё не говорит. Только «Тренер». И не говорит кто я. Как и вы, Роблес. Мне никто это не говорит.

Доктор посмотрел куда-то вдаль, вздохнул, а потом снова обратился ко мне:

— Подождите, сначала нужно узнать что Вы помните, — начал он объяснять.

— А если Вы мне назовёте моё имя, может быть, я сразу всё вспомню? Кто я? Чак Хоакин? Малыш Бенито?

Роблес рассмеялся, но ничего не ответил, а Вирджиния Байя, видимо, что-то обдумывая, отошла от меня и несколько раз прошла от стены до стены по кабинету.

— А книги? Можете вспомнить своего любимого писателя? Или хоть одного автора вообще?

— Эээ… Маркес, Варгас Льоса, Изабель Альенде, Пабло Неруда, Артуро Перес-Реверте, Лев Толстой…