Помолвка с препятствиями (СИ) - Владмар Кати - Страница 53

Теперь о неприятном. На Рождество в столицу мы не приедем, и не по своей прихоти, так что свои остроты про деревенских затворников придержи. Врач запретил ей дальние поездки до конца лета. Объяснял он это долго и с латынью, я перескажу коротко: к июню нам понадобится еще одна комната, и обставлять ее придется не книжными полками, обстановка ожидается помельче. Жанетт держится так, будто ничего не происходит: во всю командует мной и конюхами, а еще спорит с врачом о правильном моционе. Тот уже сдался. Я гляжу на все это и думаю, что одному человеку столько не положено, – где-то в небесной бухгалтерии ошиблись колонкой, но я молчу, чтобы не пересчитали.

Приезжай сам, если столичная скука станет совсем невыносимой.

Твой Г.Р.

P.S. Жанетт велела приписать: свидетелем на крестинах будешь ты, и обсуждению это не подлежит. Я предупреждал, что переговоров она не признает».

Я свернул письмо и поставил на каминную полку, а бокал поднял в сторону юго-запада, где за сотню миль мокрой темноты стоял дом с мансардой и жили двое самых упрямых людей, каких я только знал.

– За небесную бухгалтерию, – сказал я вслух.

Радовался я честно, без осадка. Генри свое счастье не унаследовал и не выиграл в карты – он выгрыз его у отцовской хватки, трущобной грязи, а труднее всего – у собственной гордыни. Весь этот путь прошел у меня на глазах, от первого бренди в моей гостиной, когда он цедил яд про «серую уездную моль», до деревенской церкви, где звучали трогательные слова клятвы. Теперь у них будет ребенок. Вырастет среди лошадей, при матери, которая летает над барьерами, и отце, отдавшем за этот дом один из первых капиталов страны. Хорошая вышла история.

Я подбросил полено, и вместе с треском огня в кабинет, по заведенному порядку, явилась хандра. Она приходила ко мне следом за каждой хорошей новостью от счастливых людей.

Дом молчал. Огромный, вычищенный прислугой до блеска, увешанный портретами предков в потемневших рамах – и гулкий, как склеп. До Рождества оставалась неделя; на бюро лежали три приглашения на балы, и при мысли о любом из них у меня начинало ныть под скулами. Я заранее знал, кто там будет говорить об охоте, кто о политике и чьи банкротства станут обсуждать за карточным столом. Знал и девиц на выданье, глядящих на меня влажными глазами, в глубине которых щелкают костяшки счетов: годовой доход, поместья, титул. Ничего живого я в этих глазах за два года не встретил. Впрочем, я и не искал.

Свое сердце я похоронил давно, честь по чести, с надгробием и эпитафией, которая гласила: «Здесь покоится доверчивость Ричарда Данбара, убитая синеглазой актрисой в возрасте двадцати девяти лет».

Диана.

Даже сейчас, спустя годы, имя отдавалось под ребрами глухим толчком. Я запрещал себе вспоминать и, разумеется, вспоминал: маленький театр на Друри-лейн, голос, от которого зал переставал дышать, синие глаза, смеющиеся, казалось, только для меня одного. Молодой болван, я готов был отдать ей имя вместе с титулом, рассориться с семьей, устроить скандал на все королевство – и стоял перед ней с кольцом. А она выслушала, снисходительно погладила меня по щеке и выбрала содержание старого виконта Эшби. Ей не нужно было мое имя, если ради него пришлось бы бросить театр. Эшби – подагричный вдовец – давал ей деньги и оставлял свободу выходить на подмостки. «Любовь проходит, Ричард, а сцена остается». Дословно.

Тогда я и купил поместье на краю карты, подальше от Друри-лейн. Сбежал и даже не разобрался от кого: от нее или от себя. Каялся выжечь и забыть. И почти преуспел: вспоминал всего лишь каждый вечер.

В дверь постучали настойчивее обычного. Бранс, мой дворецкий, вошел с таким лицом, с каким докладывают о прорванной трубе.

– Прошу прощения, милорд. У дверей женщина. Вида… весьма сомнительного. Требует хозяина дома. Я трижды предлагал ей удалиться – она отказывается. Стоит под снегом и… просто стоит. Прикажете послать за констеблем?

Я вздохнул. Под Рождество к богатым домам всегда прибивает просительниц – вдов, погорелиц, актрис без ангажемента с отрепетированной бедой. Обычно ими занимался Барнс с его ледяной вежливостью, но раз уж дошло до меня…

– Не нужно констебля. Я взгляну.

В холле гуляли сквозняки. Парадные двери стояли приоткрытыми, и в проеме, на границе света и метели, виднелась фигура.

Женщина промокла до нитки. Платье, когда-то приличное, а теперь изодранное по подолу, облепило ее, как вторая кожа, и с него текло на мрамор. Ни накидки, ни шляпы. Темные волосы слиплись и висели на лицо. Ее трясло. На скуле, под разводом грязи, темнела свежая ссадина.

– Сударыня, – начал я, подходя, – если вы ищете вспоможения, то с черного входа утром…

Она подняла голову, и свет упал на ее лицо.

Синие глаза. Те самые – теперь в тенях, на осунувшемся лице, но их я узнал бы в полной темноте, через сто лет, на смертном одре.

Диана.

Несколько мгновений я, кажется, не дышал. Потом сработало то, что годами заменяло мне сердце, – привычка считать. Эшби умер или выставил ее; векселя вышли, долги остались; актриса без содержания идет по единственному адресу, где когда-то стоял дурак с кольцом. Дурак в этом городе – самая надежная рента. Дальше по роли полагались дрожащие губы и обморок точно мне в руки. Играла она гениально, кому, как не мне это знать, – я был ее самым преданным зрителем.

– Какая неожиданная премьера. – Голос мой вышел ровным, чем я мог гордиться. – Что случилось, дорогая? Виконт указал вам на дверь, и вы вспомнили адрес доброго старого Ричарда? Смелый расчет. Только занавес давно опущен, и мест в партере нет.

Я ждал первой реплики – надрывного «Ричард, ты не понимаешь» и слез по жестокой судьбе.

Вместо этого она попятилась, вжимая голову в плечи, как пятятся от занесенной руки. И смотрела снизу вверх, не мигая. В ее репертуаре, который я знал наизусть, такого взгляда не было.

– Простите… – выговорила она сквозь стук зубов.

Потом полезла куда-то в мокрые складки платья, дважды промахнулась мимо кармана и наконец выудила конверт. Судя по заломам, его комкали в кулаке, но потом пожалели.

Она протянула его мне.

– Я нашла это… там был ваш адрес, – она говорила торопливо, глотая концы слов, но глаз не отводила. – Мне некуда больше идти. Вы знаете меня? Пожалуйста. Скажите, кто я?

Я искал в этой распахнутой синеве Диану – и не находил. Двум годам тишины, которые я собирал по крупицам, похоже, пришел конец.

– Барнс, – собственный голос донесся до меня словно из соседней комнаты. – Горячую ванну. И пошлите за доктором.

Конец