Страх небесный (сборник) - Йегги Флер - Страница 3

Стоя перед надгробием, старуха держала свои мысли в узде и словно скакала на них верхом. Она неслась в Богемию, где жили ее предки, ее охотничий пес и ее кормилица. А еще там был ветер. Долгие морозные зимы и смертоносная геометрия белизны. Вертикальные линии, похожие на обломки крестов, которые вдруг вздымались и все разом опадали, когда ветер переводил дух. Ветер сгибает кресты. Там были бури, грязь и болота, казалось, вялое дуновение с запахом серы наводило морок на заблудившихся путников.

Затем служанка уселась на надгробный камень и начала рассказывать о новобрачной. Расхваливала ее красоту и гордую осанку, ее бедра и живот. Говорила, какие у нее замечательные волосы и зубы. Она закрыла глаза. И стала жестами описывать внешность Гретель, запечатлевшуюся в глубине ее глаз. Движения ее рук были быстрыми, как у глухонемой. Наконец ей удалось выложить на камень портрет, который она составила. Тучи затемнили небо, и случайный прохожий, окажись он здесь, подумал бы, что кто-то забыл на кладбище глиняную куклу. Служанка попрощалась с хозяйкой, которую едва знала. Та была так молода, пришла в дом только для того, чтобы родить ребенка, и большего для себя не требовала. Они с хозяином только поженились, в ней не замечалось безудержного ликования, признаков болезни, которую называют счастьем. Она лишь несла в себе кроткую надежду. А служанка принесла и расстелила ей саван.

Свадебное путешествие супругов Руэгг продлилось недолго. Отто Карлу было беспокойно, ему хотелось после первой же ночи вернуться домой. По его мнению, лежать с женой в постели и ласкаться было все равно что отлынивать от работы. Сейчас жена спала, положив голову на его руку, незадолго до этого он кусал ее в затылок. Отто Карл строил планы на будущее. Он собирался открыть скотобойню.

Наутро им подали завтрак в постель. Завтрак был обильный — на подносе, помимо вазочки с цветами, стояли сырное ассорти, омлет, сервелат и сладкий пирог. Это входило в стоимость проживания — туры для новобрачных предусматривали систему «все включено». Если бы супруги не насытились поданным завтраком и попросили добавки, им принесли бы все, что бы они ни пожелали, без дополнительной платы. И так в течение недели. Наедаться, сколько влезет. Все время, пока они пробудут здесь. Он объяснил жене, как выгодно иметь свою скотобойню. Это обеспечит их будущее, будущее их детей. Детей, зачатых в одном из номеров отеля, куда приезжают на свадебное путешествие молодые пары и где им больше нечем заняться. На кухне этих отелей в больших холодильниках стоят заготовленные порции еды для новобрачных, чтобы она дольше сохраняла свежесть. Почти все молодые пары — из Германии. Меню ужина каждый вечер было новое, экзотическое, и в комнате звучала музыка соответствующей страны. Мексиканская ночь. Кто хочет, может надеть сомбреро. Или шанхайские ночи. Или испанские. Italienische Nacht[2]. Немецкие молодожены любили предаваться таким забавам после того, как насладятся друг другом.

На обратном пути супруги Руэгг заехали еще в Мюнхен и остановились на одну ночь в отеле «Vierjahreszeiten»[3]. Легли в постель. Муж поцеловал жену. Это была даже не страсть, а скорее нужда, темная и неотступная. Перед тем как уснуть, он назвал ее «хозяйкой». Она ощутила всю вескость и значительность этого слова, которое возвело ее в новый, высокий сан, пронизало ее тело и заполонило темную комнату с занавесками на окнах, словно сделанными из цинка. Ей хотелось бы зачать ребенка именно в этот момент. Когда Руэгг, словно сквозь сон, произнес это слово: «хозяйка».

Верная старая служанка ждала их у дверей.

Издали она была похожа на погребальную урну — маленькая, вся в темном, исполненная достоинства. Каждое утро Гретель вставала в половине шестого. Но служанка уже была на кухне, она успела приготовить завтрак и накрыть на стол для всех. «Зачем вы так рано встали, gnädige Frau? — спрашивала она. — Почему бы вам не поспать подольше? Вам нужен отдых». Гретель уже не заботилась о своей внешности, носила холщовые передники, грубые ботинки на толстой подошве, а чулки спускала и заворачивала вокруг щиколоток. Взгляд у нее стал настороженный. Взгляд, который следит за порядком в доме. За внутренним распорядком идеального дома. Ей также положено наблюдать за нравственностью батраков. И когда она видит, что они смеются, это сразу ее настораживает. Потому что, если они смеются приглушенно, исподтишка, поводом для смеха может быть только секс. Только секс может рассмешить этих парней, только из-за этого у них делается такой вид, застенчивый и лукавый. Если их интересует тема разговора, значит, речь идет о сексе. Она была убеждена в этом.

Тем временем и дочери Гретель начали перешептываться, и ей теперь приходилось наблюдать еще и за ними. Старая служанка, от глаз которой не ускользало ничего, говорила милостивой госпоже, чтобы та не тревожилась. Таков закон природы. Дочери дрались с батраками. Отто Карл смотрел на них и говорил жене: «Смотри, как умеют бить твои девчонки». И действительно, били они всерьез, это были сильные девочки. Еще совсем маленькими они вспрыгивали на спину мальчикам и цеплялись за них ногами. А Гретель брала шланг и окатывала их водой, так яростно, словно орошала иссохшую лесную чащу.

Дочери подрастали, а у Гретель начались приступы мигрени. Она бдительно следила за диваном в гостиной, проверяла, не измяты ли подушки. С тревогой оглядывала окрестные поля, луга, сеновалы, кузова грузовиков и прочие места, где ее дочери могли бы с кем-нибудь улечься. По воскресеньям им разрешалось уходить на весь день. Иногда они возвращались поздно. Она ждет. Пристально всматривается в их лица. У девушек блестящие либо, наоборот, затуманенные глаза, от них разит пивом. Ночью она входила в их комнату, смотрела, как они спят. Что они делали со своими телами, когда притворялись, будто дерутся с парнями? Старая служанка все твердила «милостивой госпоже», что той надо подольше отдыхать, спокойно спать ночью и не волноваться. Природа идет своим путем, человек следует своим наклонностям. В комнате душно, на ферме безлюдно, в доме тишина. Дом во власти инстинктов. Одних лишь инстинктов. Так отвечала Гретель.

Как-то вечером, после ужина, все выпили много пива. И Гретель, против обыкновения, тоже стала шутить и подпускать игривые намеки. Она сняла грубый фартук, осталась в приталенном платье, и стало видно, что она еще сохранила стати породистой телки. Так говорил Отто Карл. Он подталкивал ее, заставлял крутиться в танце. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А Гретель в такт стучала ногами. Она опустила голову, чувствуя, как начинает возбуждаться от быстрых движений. Казалось, она стала легкой, словно пушинка, а тела людей вокруг освободились от низменной страсти и грехов. Хозяин смеялся, никогда еще он не видел ее такой веселой, он смотрел на жену, как на жертвенную телку. Он поднял бокал с пивом и произнес тост: «Zum Tode». Жена эхом отозвалась: «Zum Tode», «за смерть», и выпила свой бокал. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А она, забыв обо всем, кружилась и кружилась.

Парни были молодые, они любили животных, которых убивали. И не хотели причинять им страданий. Они начали заниматься этим ремеслом с тринадцати лет. Их руки могут рассказать о них больше, чем лица или выцветшие глаза. Мозг взрослеет медленнее, чем руки. В их головах царила странная, смутная тоска, там был особый непостижимый мир, призрачный, подобный наваждению. Отто нанимал их на работу, этих детей, до времени ставших взрослыми, ему нравился их серьезный взгляд и, пожалуй, даже некоторая умственная заторможенность, их медлительность, тяжеловесная медлительность мозга, не поспевающего за ловкими, сноровистыми руками. Нравилось, как они хмурят брови, когда он дает им приказы или что-то объясняет. Они были мужчины, хоть и безбородые, а иногда с выбритыми головами. Эти головы выглядели такими юными, упрямыми и кроткими одновременно. К животным они испытывали что-то вроде братской привязанности. Отто Карл уважал братские чувства и придавал им большую важность. Костяшки пальцев ритмично стучат по столу. Ему кажется, это длится уже много лет. С тех пор как он увидел в колыбели девчонок. Его разум блуждает в сумраке, который опьяняет. Этот навязчивый, возбуждающий ритм, ритм братства, звуки — как один голос, мысли — как единая мысль, словно нескончаемая, неистовая барабанная дробь.