Страх небесный (сборник) - Йегги Флер - Страница 11

Однажды, ясным воскресным утром, в феврале, в деревенской часовне раздался крик пастора. В тот день пастор, как обычно, приехал с женой; она была в весенней шляпке — вероятно, из-за необычно жаркой погоды. «Язычники!» — крикнул пастор. Жена — она сидела на скамье рядом с близнецами — никогда еще не слышала, чтобы он кричал. Даже ее шляпка вздрогнула от неожиданности. И перо на шляпке затрепетало. Он никогда не кричал. За двадцать пять лет совместной жизни она ни разу этого не слышала. Пастор всегда говорил тихо, это даже усложняло ей жизнь: проводя много времени на ферме, с животными, она привыкла говорить громко и в разговоре с мужем непроизвольно повышала голос. В первые годы их брака, когда он ел суп, она стояла рядом с разливной ложкой в руке и выкрикивала: «Noch ein mal?» — «Еще хочешь?» Она-то ведь привыкла говорить громко. Муж полушепотом произносил: «Не кричи…», а она так и стояла, дожидаясь ответа, не поняв, хочет он еще супу или нет. Она обижалась, румянец робкого, сдержанного гнева выступал у нее на щеках, и с годами она тоже научилась шептать, как будто говорить в полный голос было каким-то оскорблением.

Пастор считал близнецов пропащими людьми. «Это дикари», — заявил он. Старики — их в деревне осталось с десяток — слушали пастора в невозмутимом спокойствии. Он никогда не растрачивал себя во время церковной службы или во время последнего напутствия умирающему, думали они. Они знали, как скупо он отмеряет слова, как сжимает губы и молчит вместо того, чтобы утешить прихожанина, который не помнит себя от горя, когда гроб его супруги засыпают землей. Жене с ним было нелегко, при том что когда он попросил у нее, сорокалетней, руки и сердца, она считала это Божьим благословением. Но сейчас к пастору Брендлю обратились с необычной просьбой: дать последнее напутствие сенбернару. В прежнее время это было принято, говорили старики. У нас в горах. Жена вздрогнула. Когда-то, вскоре после замужества, она хотела попросить пастора прочесть две строки из Библии над маленькой Эвелин, но так и не решилась. Кошка составляла ей компанию, была верным другом. Однажды положила лапку ей на руку, словно благодарила за лечение. Пастор засунул кошку в пластиковый пакет. Даже не взглянул на нее. И велел жене выбросить мусор. А потом жена продезинфицировала кухню. Для Брендля смерть — это мерзость, грязь. «Язычники!» — выкрикнул он опять.

Она приехала в Кур и зашла в магазин, где продавали чучела животных. Надеялась найти среди этих зверей, полуживых, полумертвых, свою кошку, выброшенную в помойку. Или кого-то похожего на нее, может, лису, а может, и хищную птицу. «Мы не делаем чучела кошек, синьора. Здесь, в Куре, этим не занимаются», — обиделся хозяин магазина. Но из других животных все же делают, подумала синьора, и для нее этого было достаточно. Порой ее охватывало чувство вины, когда она неслышно, на цыпочках, входила в кабинет мужа, пастора, который наказывал ее за мельчайшую оплошность. Невозможно представить, какое наказание придумал бы для нее муж, если бы узнал, что она ходит к чучельнику, тому, кто возвращает бесполезные существа из небытия. После долгих колебаний она купила сову. Когда она взяла чучело на руки, ей показалось, что от совы исходит тепло. Дома она завернула сову в старые тряпки и спрятала в шкаф. Ей запомнилось, как властно и горделиво смотрели на нее птичьи глаза, пока она закутывала чучело в тряпки. И потом весь день она ощущала на себе этот ледяной взгляд, он будто преследовал ее повсюду.

После этого она почувствовала прилив сил. Теперь у нее есть защита от мужа. Она неслышно вошла в кабинет, подала мужу кофе с молоком и сухариками. Пастор поблагодарил ее кивком, не проронив ни слова. «Nicht zu bedanken», не стоит благодарности, вдруг ответила она, впервые нарушив тишину. Теперь она могла бы разодрать в клочья чучело птицы. Если прежде благодарность мужа давала ей надежду на спасение, то сейчас в этом больше не было необходимости. Жена пастора перестала искупать свою вину, и если искупление совершается через душу, значит, у этой женщины больше не было души, хрупкой вещицы, которую муж держал в зубах, оскалившись и обнажив темно-лиловые десны. А до рокового дня свадьбы она считала, что эта вещица находится у человека в сердце. Душам не нужны ни молитвы, ни красивые слова. Им нужен обет молчания. Огромную голову сенбернара обвивала гирлянда желтых цветов. Старики поставили рядом еду в деревянной миске. Ханс и Руэди гладили его руками в перчатках из белой козловой кожи. «Язычники!» — в последний раз выкрикнул Брендль и умолк. Умолк, заглядевшись на огромную голову пса. Он желал, чтобы голодные стервятники превратили ее в голый череп, а тела близнецов — в скелеты. Пастор никогда не был агрессивным, ему никогда не приходили в голову такие жестокие мысли, и, поскольку в его представлении мысли были единственным выражением истины, он испугался. И пожелал, чтобы эта падаль сдохла. Он набросился на собаку с палкой. Ударил ее. «Преподобный отец, зачем вы набрасываетесь на мертвого пса?» — в один голос спросили близнецы. Казалось, братья отправляют какой-то религиозный обряд. Они улыбнулись и вкрадчивым тоном повторили вопрос. Зачем? Может, мертвый пес зарычал? Они взяли палку из рук пастора и сломали пополам. Орудия насилия легко ломаются, святой отец, объяснили они. Видите, с какой легкостью человеку приходят в голову жестокие мысли. Брендль пожелал близнецам, чтобы дохлые звери разодрали их на части. Он представил себе, как тропический пейзаж, нарисованный братьями, постепенно оживает. Вот они, плоды злобы и печали. Он узнал лица святых, буйные цвета, пестрые маски. В кромешной тьме, черной с темно-зеленым оттенком, тени казались осязаемыми, массивными и тяжелыми, словно живая плоть.

Пастор подумал о своем строгом письменном столе темного дерева, о скудно обставленном, но удобном кабинете, где он размышлял над очередной проповедью. Он размышлял подолгу. Шепотом произносил текст. «Слово находит себе воплощение, но никто этого не замечает». Руки пастора пытались что-то схватить в пустоте. Затем опускались на колени. Свет мягко обрисовывает его профиль, очки на кончике носа, опущенные веки, сдвинутые ноги в больших, тяжелых ботинках. Вот этот человек, каким он его сейчас себе представил, и есть пастор Брендль. А не тот, кто кричит во все горло. Воинственные порывы ветра шелестят страницами раскрытой Библии, в то время как пастор, сидя в слабо освещенной комнате, думает над тем, что сказать прихожанам и как построить будущую проповедь. Хотя Истина всегда одна, пастор чувствовал, что ему каждый раз надо что-то придумывать. И его охватывала нерешительность, неуверенность в себе. Он робел перед Библией — да и как тут не оробеть? В робости, которую внушало пастору Священное Писание, познание Абсолюта и воплощение его в повествовании, была даже своего рода страстность.

Он придавал большое значение интонации. Наверно, услышав собственный голос, надрывавшийся в крике, он вздрогнул от ужаса. Словно жизнь — не что иное, как чередование голосов, негромких, вежливых, протяжных. А потом вдруг раздается пронзительный, истошный крик, крик бесноватого. Во время проповеди голос пастора всегда звучал ровно, спокойно, без пафоса — и прихожанам это нравилось. Эхо собственного крика преследует его, звучит отовсюду. Но теперь все уже позади. И день стал прозрачным и невесомым. Из-за пустяка. В чем проблема — давать или не давать последнее напутствие сенбернару? А пучок салата разве этого не заслуживает? Разве нельзя воздать высшие почести исключительно за внешний вид? На рынке мы любуемся красиво разложенными и расставленными овощами, фруктами и цветами — так почему нам не приходит в голову почтить религиозным обрядом гибель этих растений? Скажете, это бред? Ну что вы, просто шальная мысль. Пастор вспомнил Кроуфордский рынок в Бомбее: яркие, хмельные краски, которыми переливались овощные и фруктовые ряды, были как хвалебная песнь мирозданию. А торговцы спали. Для них рабочий день заканчивался, когда солнце было в зените. На такой высоте, куда и дух не сможет подняться — потому что он слепнет по пути. Запах пряностей, запретные желания, загадочные испарения, звери в клетках, плоды земные в мучительном и грандиозном финальном спектакле. Запах, который лишал сил. Это было как преувеличенное, карикатурное изображение Суеты сует. Посредине рынка — куча темных мешков. На них тоже спали люди. Сон торговцев и молитвенная песнь света — под сенью викторианских шпилей. Скрюченные тела в лохмотьях тоже казались частью некоего спектакля. Кости, кровь и разум. Веки полуопущены, видны белки глаз. Для пастора Брендля интонации были важнее, чем слова. Итак, для него настало время самобичевания. Он должен был покарать самого себя. И свои мысли. А мысли не заслуживают снисхождения. Он сам превращался в мысль. Возможно, мысль не обладает зримым обликом, но Брендль чувствовал, что принимает зримый облик мысли. Ему захотелось посмотреться в зеркало. Тот, кто желает зла другим, ощущает зло внутри себя. Брендль, человек в общем кроткий и сострадательный, никогда не имел дела с такой распыленной, неосязаемой субстанцией, как добро. «Субстанция», — произнес он вслух. Мысли появляются сами собой, их даже не приходится думать. Добро — всего лишь облако пыли, мираж, все изменяется, добро влечет за собой зло. Пастор бредил. Все вокруг нас подчиняется разуму, даже то, что казалось иррациональным. Брендль отер лоб аккуратно выглаженным носовым платком. Какой противный вкус у пота. Люди видели, как пастор побежал в сторону севера, споткнулся о камень, упал, но тут же вскочил на ноги. Так он падал и вставал несколько раз. Потом люди отвели глаза. И забыли пастора. Солнце садилось, успев перед этим зажечь вечные снега. Оно разделило пейзаж на две части: одна была металлического цвета, другая — цвета угасающего пламени. А затем позволило тьме одержать привычную победу. Близнецы затворились у себя в доме. Зимой они сгребали снег. Однажды ночью они стали любовниками и испытали некоторый стыд. В молодости они этого не делали. Они были целомудренны по рассеянности — просто не обращали внимания на эту сторону жизни. А в старости услышали повеление свыше, гласившее, что они должны познать друг друга в библейском смысле. Один-единственный раз. И они соединились. Когда были пьяны. Это было, как они впоследствии объясняли, помрачение ума, и они извинились друг перед другом. А потом потянулись спокойные, безмятежные годы.