«Не чужие» и другие истории - Погодина-Кузмина Ольга - Страница 44

Мария. Никого больше не помню… Маяковский вышел на эстраду — в желтой кофте. С нагловатым, как мне показалось, лицом — и стал читать. Никого больше не помню, хотя, наверно, был и Бурлюк, и Крученых. Мне уж никто не был нужен, никто не интересен. Мы пили какое-то вино, он читал стихи. О чем мы говорили — не помню. Вышла на темную, пустую площадь. Куда идти? Мост разведен. Темно, пустынно. Никого больше не помню…

Вбегает Маяковский.

Маяковский. Я вас провожу! Едем к Хлебникову — хотите?

Мария. Но ведь он спит!

Маяковский. Это ничего.

Мария и Маяковский идут по ночному Петербургу.

Мария. Вы там читали о войне… Расстрелянной поэзии. Неужели вам правда это нравится — ужас, смерть, разрушение?

Маяковский. Поймите, ведь это мы, десяток мечтателей, какой-то дьявольской интуицией провидели катастрофу. Я в моей трагедии дал бунт вещей. Хлебников черным по белому пропечатал, что в 1915 году люди пойдут войною и будут свидетелями краха государств. Мы одни кричали, что прежний мир — это бессмысленный завтрак на подожженном пороховом погребе! А нам отовсюду советуют: «О розах надо писать, о соловьях, о звездах». Мол, Брюсова б почитали…

Мария. Брюсов очень хороший.

Маяковский. Да поймите, сейчас нужна другая речь! Ударная, сжатая. Ведь нельзя же, да и времени нет подвозить к окопам сегодняшнюю, всю состоящую из взрывов, жизнь — в долгих, унылых строфах.

Мария. Мне нравятся ваши стихи… Но всё равно, я не понимаю. Футуристы — что это, зачем?

Маяковский. Красный плащ тореадора нужен для быков. Наша главная идея, весь смысл нашей манифестации в одном: «Всякое творчество свободно». Вы приходите к нам на диспут!

Мария. Приду.

Маяковский смотрит на Марию.

Маяковский. Почему вы так меняетесь? Утром были уродом, а сейчас — такая красивая… Про вас никак нельзя подумать, что вы — актриса. Вы — не ломака.

Мария. Не любите актрис?

Маяковский. Нет. Помню, был в Художественном театре, смотрел «У жизни в лапах». Больше всего понравился диван с подушками. Я мечтал, что у меня будет квартира с таким диваном.

Мария (сулыбкой). Но это же мещанство.

Маяковский. Я?! Мещанин?! Эх, товарищ девушка!.. Да за эдакие слова можно и…

Мария отшатывается, хочет уйти, Маяковский удерживает.

Простите… Никогда не могу найти с женщинами верный тон. Говорю в полный голос — меня пугаются. Мурлыкать не умею… Петь романсы, вроде Есенина, и подавно. Возьмите меня в плен. Или как пираты — на абордаж. Хотите, я прямо сейчас придумаю стихи и посвящу их вам? О чем?.. Заказывайте!

Мария (смеется). Про диван с подушками?

Маяковский. Бросьте издеваться!

Мария. А вам самому про что хочется?

Маяковский. Мне?.. Честно? Мне вас хочется поцеловать.

Маяковский обнимает Марию. Она отступает, спотыкается о стулья. Спящий на стульях Хлебников просыпается.

Хлебников. Что? Кто там?..

Маяковский. Это мы!

Хлебников вскакивает спросонья. Видит Марию, приглаживает волосы, застегивает рубаху.

Хлебников. А, это ты, Володя?.. Я, кажется, уснул. Видишь ли, я всё время думаю о действии будущего на прошлое. Звезды разбудили во мне халдеянина.

Маяковский поднимает разбросанные по полу листки.

Маяковский. Стихи?

Хлебников. Это я записывал свои мгновенные мысли. Послушай. Средний удар мужского сердца 60 толчков в минуту. В часе 60 минут. Значит, примерно 360 ударов в час. В году 365 дней. Есть гамма в музыке, и есть гамма времени. Эта гамма строит в один звукоряд войны, года, сутки, шаги…

Маяковский (обрывает его). Это Мария. Дашь нам чаю?

Хлебников. Там стаканы. Простите. Сахару нет. Чаю тоже, кажется, нет.

Хлебников ставит перед Марией стул, она садится.

Мария. Значит, вы тоже — поэт?

Маяковский. Он не просто поэт, он — пророк! Колумб новых поэтических материков! Он взял себе новое имя, чтобы научить людей земного шара своим открытиям. Велимир.

Мария. Но вы ведь тоже — Владимир.

Маяковский. Точно! Он приказывает, я — владею. Мы — Председатели Земного Шара.

Мария (смеется). Земной шар слушается ваших приказов?

Маяковский. Непременно послушается!

Хлебников. Володя, я думаю, нужно создать общий язык. Понятный для всех народов населенной человечеством звезды…

Маяковский обнимает Хлебникова.

Маяковский. Хлебников, брат! Мы создадим такой язык! С нами — будущее. Рог времени трубит нами в словесном искусстве! Мы несем миру свободу творить слова из слов. (Протягивает руку Марии.) Вы с нами, Мария?

Мария. Я… Да!

Маяковский. Хлебников, пиши!

Хлебников.

Мария развешивает по стенам футуристические плакаты. Приносит желтые кофты, раздает Маяковскому и Хлебникову, надевает сама.

Маяковский. Художники, поэты, артисты!

Хлебников. Друзья! Будетляне!.. К вам обращается новое Правительство Земного Шара!

Маяковский. У искусства есть задачи выше, чем выбор ликеров по прейскурантам Северянина!

Хлебников. Законы быта да сменятся уравнениями рока!

Маяковский. Конечно, каждому приятно в розовенькой квартирке пудрой Бальмонта надушить дочку. Заучить пару стихов Брюсова для разговора после обеда. Иметь жену с подведенными глазами, светящимися грустью Ахматовой. Но кто поймет и полюбит меня, неуклюжего, как дредноут? Орущего, как ободранный шрапнелью?!. Вы? Вы?

Корректор делает шаг вперед.

Корректор. А теперь позвольте мне, докладчику, авторитету в экспертных кругах… выразить мое скромное мнение. (Пауза.) Сюжетца нет у вас, господа! А где нет сюжета, там нет ни смысла, ни пользы. Надо писать с натуры, изображать правду жизни… А у вас — учебник геометрии, а не стихи.

Мария. Поймите, они же гении! Маяковский — гений!.. Хлебников — гений! И Есенин тоже! Наверное…