«Не чужие» и другие истории - Погодина-Кузмина Ольга - Страница 37

Александра Львовна. Ты знаешь мои взгляды, мама, мне вовсе не хочется замуж! Мой идеал с детства — не выходить.

Софья Андреевна. Ты, конечно, это для кокетства говоришь, перед доктором…

Доктор (смотрит на часы). А пора бы Льву Николаевичу проснуться. Ну, я поднимусь.

Доктор поднимается по лестнице в верхние комнаты.

Булгаков. Больше ста писем за неделю! Сейчас сяду разбирать.

Софья Андреевна. Мне всегда было странно, зачем они все пишут. Наверное, денег просят?

Булгаков. Кажется, нет.

Софья Андреевна. Денежные просьбы — это невозможно что такое… То требуют уплатить долги, то на обучение детей, то на свадьбу. Один раз инвалид с обрезанными пальцами, в подтверждение просьбы, обвел в письме контур своей руки — ему было нужно десять рублей.

Булгаков садится за стол, выбирает несколько писем из стопки. Софья Андреевна тоже садится у стола. Александра Львовна читает письмо, усмехаясь про себя.

Что там, Саша? Смешное?

Александра Львовна. Я себя вспомнила лет десять назад… От гимназистки письмо.

Софья Андреевна. Ну, прочти.

Александра Львовна. Здравствуйте, уважаемый Лев Николаевич… Пишу вам, чтоб рассказать о том, как я несчастна. Если бы вы знали, что это за гимназия, где я учусь! Начальница старая ханжа, с отжившей душой, встречает и провожает по одежке… Из девочек, насколько я наблюдала, все такие заурядные личности, что трудно найти в них что-нибудь человеческое в истинном смысле этого слова. Все заботы и разговоры их сводятся к тому, чтобы погулять с реалистами… Приходишь домой — еще тоскливее, безотраднее становится на душе. Прошу вас научить, как жить, как быть полезной…

Софья Андреевна. Ты разве так чувствовала, Саша?

Александра Львовна. Точно так же. (Улыбается.) Только мне не к кому было писать.

Софья Андреевна (задумчиво). А всё же я послала тому инвалиду десять рублей.

Булгаков. А вот есть ругательное письмо…

Софья Андреевна (перебивает его). Знаете ли, Валентин Федорович, я как раз накануне думала: отчего женщины не бывают гениальны? Оттого, что вся страсть, все способности уходят на семью, на любовь, на мужа и на детей.

Александра Львовна. Мама, есть ведь Софья Ковалевская, Жорж Санд.

Софья Андреевна. Это исключения, а в общей массе именно так. Мужчины сделали из женщин своих рабынь, а теперь упражняются в насмешках над ними… Я знаю, что и мой муж смотрит на женщин с презрением. Это потому, что до тридцати четырех лет он не знал близко ни одной порядочной женщины. Только бывал в заведениях да распутничал с крестьянками.

Александра Львовна (возмущена). Мама, ты, наверное, забыла, что здесь присутствует твоя дочь!

Софья Андреевна (не слушая). И ведь будет, как я и боюсь — для посторонних он останется светочем передовой мысли, а мы, его семья — те, кто положил жизнь на создание условий для рождения этой мысли — мы будем оплеваны и оклеветаны…

Александра Львовна (решительно встает). Что-то доктор не возвращается. Наверное, опять заспорил с папа́ о внешней политике. Пойду посмотрю.

Александра Львовна уходит, Софья Андреевна смотрит на Булгакова. Тот перебирает письма.

Софья Андреевна. Прочтите, что там еще?

Булгаков. Рабочие спрашивают о вере. «Скажите, как нужно молиться Богу, нужны ли какие действия или нет? Пожалуйста, разъясните нам эти таинства и пришлите ответ».

Софья Андреевна. Боже мой… разъяснить таинства! И ведь увидите, он возьмется разъяснять и разъяснит, по полочкам разложит. И убедит себя и других, что для него никаких тайн и нет вовсе и всю премудрость он постиг…

Булгаков. Разве же Лев Николаевич этого не доказал своим искусством?

Софья Андреевна. Я думаю, Валентин Федорович, он давно уж не пишет ради искусства, его волнует только известность. Он слишком привык проповедовать и уж не может без этого жить. Он как паук в своем гнезде, который ткет усердно паутину своей будущей славы… Эти письма будут составлять огромные тома.

Булгаков. Простите, Софья Андреевна, мне надо работать.

Входит Лев Львович.

Булгаков поднимается, торопливо собирает со стола письма и бумаги. Уходит.

Лев Львович. Этот секретарь — доносчик Черткова. Будьте с ним осторожны.

Софья Андреевна. Вздор! Он еще мальчик, наивный и чистый.

Лев Львович. Таких-то проще использовать в грязных делах. (После паузы.) Надобно потребовать обратно у Черткова рукописи и дневники. Если не доверяют нам, пускай положат в банк.

Софья Андреевна. Я говорила ему, да ничего не хочет слушать… И Саша с ними заодно.

Лев Львович. Это самое плохое. Чертков даже издали имеет на нее огромное влияние.

Софья Андреевна. Но это всё глупости, я твердо знаю, что формального завещания нет.

Лев Львович. Написать не долго. Кто угодно, та же Александра, сунет ему гербовой бумаги и черновик, продиктованный Чертковым, а потом где-нибудь на прогулке при двух свидетелях он поставит подпись… И будет юридическая сила.

Софья Андреевна встает и ходит по террасе.

Софья Андреевна. Нет, они не решатся. И он не сделает! Он же не враг своей семьи…

Лев Львович (нервно перебивает ее). Мы не можем просто сидеть!

Софья Андреевна. Но что же делать?

Лев Львович. Вы должны поговорить с отцом.

Софья Андреевна. Боже мой, боже мой… (Задумчиво.) Да, ты прав. Я сейчас пойду к нему и выскажу всё! Я скажу ему: раздай всё — землю, усадьбу, мои платья и башмаки! Я босая пойду вон отсюда — в лес, в монастырь… Зато в газетах напишут, что Лев Толстой — благодетель мира! Потомки будут восхищаться, что великий писатель возил в дом воду и делал сапоги, как простой работник! (На глазах у нее появляются слезы.) Но потомки не узнают, что, когда я не спала у постелей больных детей, он ребенку своему ни разу не дал воды напиться и никогда не сменил жену, чтоб дать ей вздохнуть, выспаться, просто опомниться от трудов…

Лев Львович. Бросьте психологию, маман, вы его только раздражите!

Софья Андреевна. Но я хочу ему высказать…

Лев Львович (перебивает). Мама, ответьте мне на один вопрос. Правду ли говорят, что какой-то лейпцигский издатель предлагал вам миллион рублей за права посмертного издания сочинений?

Софья Андреевна (решительно). Как бы ни было, я ничего пока подписывать не намерена. То, что они предлагают сейчас, после вырастет в два раза — так уж обыкновенно бывает.

Входит Катюша.

(Раздраженно). Катюша, разве тебя звали? Что за привычка: кличут — ты нейдешь, а не нужно — вечно на глазах!

Катюша. Мне Александра Львовна сказали…

Софья Андреевна. Разве тебе Александра Львовна жалованье платит? Что ты слушаешь ее во всем, а мне постоянно противоречишь? Я, наконец, тебя в деревню отправлю, а прислугу из города выпишу! (Пауза.) Ну, что?

Катюша. Обед, сударыня. Велите подавать-с?

Софья Андреевна. А который час?

Катюша. Половина седьмого-с.

Софья Андреевна. Боже мой… Да, нужно подавать обед. Нужно… (Прислуге.) Катя, что же ты стоишь?!

Катюша убегает.

Все словно сговорились против меня! Даже прислуга.

Лев Львович. Это проблема моральная. Народ утрачивает духовное здоровье. Весь строй русской жизни рушится, и чем всё кончится — непонятно. Но кончится страшно, помяните мои слова!

Софья Андреевна. Все знают, как обустроить Россию, но никто не знает, как навести порядок в собственной спальне. И нечего так смотреть, я правду говорю.