«Не чужие» и другие истории - Погодина-Кузмина Ольга - Страница 15

Независимая Латвия, по итогам Первой мировой войны получившая собственную государственность, после окончания Второй мировой вновь оказалась в составе России. Вернее — многонационального СССР, как одна из пятнадцати союзных республик. Равно беспощадное к внешним и внутренним врагам, советское государство с разной степенью интенсивности занималось депортацией местного населения, истреблением инакомыслящих и «закручиванием гаек» под красными флагами Октября. Однако при этом вкладывалось немало средств и человеческих ресурсов в развитие Прибалтики, служившей витриной «победившего социализма».

Писательская резиденция размещается в двухэтажном особняке XVII века, некогда принадлежавшем городской управе. Каждый из гостей занимает отдельную комнату, где по мере сил трудится над переводом, романом или повестью.

В нашей компании две латышские девушки — веселая Айва и красавица Сантия. Супружеская пара Хенрика и Мортон приехали из Хельсинки. Статная рыжеволосая Хенрика работает над мемуарами о своем отце, известном в Финляндии писателе и политике и, как можно понять из наших разговоров, семейном деспоте. Ее тревожат и проблемы экологии. Мы соглашаемся в том, что люди за последние двадцать лет изрядно загадили планету и, если не начать что-то делать прямо сейчас, нас ждет катастрофа.

Ее муж Мортон, немного потрепанный жизнью, но всё еще видный парень, сочиняет стихи, поет песни под гитару. Да, Хенрика и Мортон — живые хиппи, дети цветов. Сейчас им обоим около пятидесяти, но в них живет дух свободной Европы 60-х, милый и бесконечно старомодный, как ручная вышивка на подоле ночной сорочки.

Швед Лейф из Стокгольма, ему около шестидесяти. Похоже, в духе чеховских героев, он переживает острую фазу отчаяния от осознания бездарно прожитой жизни. Он не так часто выходит из своей комнаты — пьет в одиночестве и рыдает, слушая музыку. Уже три раза он пересказывал нам свое либретто к опере «Вирсавия».

Эмма из Брюсселя, ее отличает веселый фламандский нрав и пышная комплекция. Ей около пятидесяти, но это всё еще привлекательная, улыбчивая женщина. Она пишет по-французски: детские пьесы, рассказы, повесть о любви. В здешней библиотеке хранится ее книга с бабочками на обложке. Лейф, рассматривая книгу, сказал:

— Повсюду делают отличные обложки. Кроме Швеции.

Русских двое — я из Петербурга, Никита давно живет в Кракове, он переводчик.

За завтраком и в обеденные часы мы собираемся в общей столовой, устраиваем вечеринки, поем песни, читаем стихи. Спорим о политике. Только что в масс-медиа начали обсуждать «дело Скрипалей» с их загадочным отравлением, Хенрика сочувствует погибшим, Мортон напоминает, что погиб с той или иной долей достоверности только домашний кот.

Но политические разногласия не мешают общаться, атмосфера в нашей небольшой компании остается в целом дружелюбной. Мы делимся рецептами и угощаем друг друга блюдами национальной кухни, катаемся на велосипедах, гуляем по взморью.

Хозяйка резиденции Ева занимается устройством нашего вполне комфортного быта, знакомит с местными достопримечательностями. Так и зашел разговор об оленях и «страшном месте», в котором Эмма успела побывать два года назад.

— Что же там такое?

— Бывший военный город. Русские ушли и оставили дома, гаражи, спортивные площадки. Там теперь всё пустое, как в фильме ужасов. Зловещая атмосфера.

Слово «русские» она произносит с волнением, как будто речь идет о запретных сексуальных практиках.

От нее мы узнали, что на рыночной площади можно увидеть здание, которое в годы войны занимало немецкое гестапо, а после войны — советское КГБ.

— Когда я думаю об этих пытках, расстрелах, меня бросает в дрожь, — Эмма передергивает полными плечами. По плечам рассыпаны темные кудри.

Кажется, она хочет писать об этом роман. Она уже побывала в Музее оккупации в Риге, прочла Солженицына и Гроссмана.

Помню, при мне миловидная девушка покупала книгу в обычном супермаркете в Барселоне: «Vida у destino[1]». Вид у читательницы был весьма решительный.

Мортон и Хенрика не обращают столь пристального внимания на «русскую» тему, по крайней мере не выражают этого вслух. Возможно потому, что финнам чаще приходилось иметь дело с русскими. Мортон даже побывал в Петербурге пять или шесть лет назад. Хельсинки рядом, проблема лишь в том, чтобы получить визу.

Вероятно, в этой сдержанности играет свою роль и северный характер, и амбивалентное понимание исторических процессов. В отношениях с финнами мы достигли некоего равновесия. На одной чаше весов имеется развязанная Сталиным «зимняя война», на другой — союз Финляндии с Гитлером, участие в осаде Ленинграда. Когда есть что предъявить друг другу, люди предпочитают держать старые векселя в запертой шкатулке.

Никита — наследник тех же прекрасных идей. Но если в Европе они обветшали сами собой, наткнувшись на жестокость реальности, то в отечественном, русском изводе приняли форму бесконечного самобичевания. Удары этой плети не щадят ни власть, ни народ, ни собственную историю. Исключение делается лишь для отдельных либеральных умов, которые в любую эпоху высоко несут светоч истины и демократии. Впрочем, откуда берется запас керосина для этого светильника, лучше не рассуждать.

Никита — симпатичный молодой мужчина, он едва не стал католическим пастором. С его лица не сходит хитроватая улыбка, и, если представить его в облачении и круглой шапочке, сразу вспомнятся типажи честолюбивых падре из книг Стендаля и Дюма. Мы энергично спорим о политике, но во всем, что касается практической жизни, прекрасно находим общий язык.

Никита тоже хочет посмотреть на оленей.

— Олени, заповедник, озеро, — продолжала Ева. — Можно посмотреть старый маяк. А после заедем в Ирбене.

— Страшное место, — напомнила Эмма, блеснув глазами. — Там были русские.

Распределили места. Ева возьмет к себе в машину Мортона и двух латвийских девушек, Никита захватит Эмму и меня.

Хенрика отказалась ехать на экскурсию. Она уже видела и заповедник, и заброшенный поселок, ей хочется спокойно поработать. Лейф тоже остался — вместе с Дженис Джоплин рыдать по утраченной юности.

Поехали, как и собирались, в пятницу, на двух машинах. Дорога не заняла много времени. Болтали о разных пустяках.

Эмма признавалась, что Латвия для нее — экзотическая страна, почти как Африка. Мол, и природа, и обычаи, и люди разительно отличаются от всего, к чему она привыкла на родине. Несколько лет она провела в Люксембурге и жаловалась на снобизм тамошних жителей, хотя нередко сама впадала в тот же самый грех — например, хвасталась, что употребляет в пищу только royal vegetables. На вопрос, что же это за королевские овощи, показывала шпинат, помидоры и болгарский перец в своей тарелке, с презрением отвергая «простонародные» свеклу и морковь.

Как бы там ни было, для нас, жителей Петербурга, Риги и Хельсинки, сосновый лес, гранитные камни, песчаные дюны балтийского взморья представали родным ландшафтом.

Начали с заповедника, где поиски оленей сразу приобрели юмористический характер. Мы находили множество следов, богатые кучки помета, но сами животные прятались где-то в чаще. Остроумный Мортон сравнил наши блуждания с поисками бога.

Мысль, не лишенная глубины — человек повсюду обнаруживает божественное присутствие, но не может удовлетвориться одними косвенными доказательствами.

Забравшись на деревянный мостик, устроенный для наблюдения за животными, мы высматривали оленя, звали его, но так и не дождались. Несколько разочарованные, мы уже собирались продолжить путь, когда сотрудник заповедника явился как бог из машины (кажется, это был «Рено») и открыл ворота большого огороженного вольера.

Мы вошли. Олени, мирно жевавшие сено у кормушки, завидев людей, подняли головы. Крупный самец собрал стадо самочек и детенышей, увел к дальнему краю ограды. Мы приближались.

Олени в панике стали носиться вдоль периметра загородки, туда и обратно, мы снимали их на камеры телефонов, радуясь приближению к долгожданной цели. Спустя десять минут Ева показала на часы — пора было ехать.