«Не чужие» и другие истории - Погодина-Кузмина Ольга - Страница 11

— Первое отделение концерта можно считать исполненным, — решил довольный Валентин. — Теперь осталось заехать в ювелирный и купить цветы. Добро пожаловать на бал!

«А потом, после этого бала, — хотел спросить Шуберт, — что мы будем делать?» Но он не владел искусством задавать нужные вопросы и снова промолчал.

Меньше чем через час, с запеленатым в целлофан букетом, с бархатной коробкой в кармане пиджака Валентина Сергеевича, они подъехали к старинному дому на набережной. Шуберту передалось волнение, охватившее его спутника. Тот вытирал платком лысеющую голову и ворочал шеей, словно ему стал тесен воротничок рубашки.

— Как я выгляжу, достаточно ужасно? Как человек, который два дня не брился и не менял белье? Впечатляющий случай хаоса?.. Отвратительный запах пота и секса? Хочу их немного расшевелить! Да, только не поддавайся на ее любезность, всё это маскировка. И не говори, что ты обожаешь ее с самого детства. Опасно для жизни!

Вошли в подъезд с камином и мраморной лестницей, какие Шуберт видел только в кино, и тут же сверху их окликнул мелодичный женский голос. Валентин схватил его за руку и взбежал по ступеням, тяжелый и стремительный, как корабль.

— Теодор, мой студиозус, — воскликнул он, приподнимая Шуберта вместе с цветами, словно куклу в подарок. — Анна, моя жена.

Женщина протянула руку, и Шуберт пожал ее, хотя от страха не различал почти ничего, кроме шуршания обертки букета и аромата жасминовых духов.

— Мы уже начали, — проговорила она очень спокойно, — не знали, ждать тебя или нет.

— Разве ты не обещала ждать меня всю жизнь? — нарочито удивился Валентин.

— Ты меня с кем-то путаешь, как обычно.

В прихожей, под светом хрустальной люстры, Шуберт узнал ее и почувствовал, как душа уходит в пятки. Она была ослепительно молода и еще красивее, чем на экране. Невозможно было поверить, что дошкольником он смотрел фильмы, в которых она уже играла несчастливых жен и самоотверженных любовниц.

— Это дуэль на десяти шагах, — заглянув в громадное зеркало в старинной раме, Валентин пригладил растрепавшиеся вокруг лысины волосы. — Как обычно, со смертельным исходом… Но я стреляю в воздух, учти.

— Это не повод топтаться на пороге, — улыбнулась Анна. — Проходи, раз уж явился. Я поставлю цветы.

Толстяк подтолкнул Шуберта, и тот поддался, упуская последнюю возможность улизнуть на лестницу, на улицу, в метро, прочь из чужого мира.

— Будь готов, — предупредил Валентин Сергеевич, — катарсис заявлен на афише.

Они миновали гостиную, уставленную букетами, и вошли в ярко освещенную столовую. Мужчины и женщины, в большинстве своем немолодые, стояли посреди комнаты с тарелками и рюмками в руках, сидели на диванах и в креслах. Шуберт застыл в испуге, когда все лица как по команде повернулись к нему.

Секундное молчание нарушил старичок в шейном платке, устремившийся навстречу.

— Ну, наконец-то! Валя, дорогой, что за глупости ты творишь? Разве можно? Был Матвей, сказал, что от тебя уходит… Мы не поверили, конечно.

— Коль славен наш Господь в Сионе! — пробасил, подходя и обнимая Валентина, высоченный бородач.

Воспользовавшись суетой вокруг вновь прибывшего, Шуберт укрылся в тени напольных часов. Никогда раньше он не бывал в домах, где просторные комнаты с высокими потолками так напоминали музейные залы, где громоздкая мебель выглядела так изящно, а паркет сверкал лаком, совсем как озерная гладь. Оглядываясь вокруг, он чувствовал себя героем сказки — мальчиком, попавшим на бал к людоедам. По сказочным правилам долго оставаться незамеченным он не мог.

— Кто ты, прелестное создание? — обратилась к нему старуха в лиловом платье, приближаясь с чашкой чая в руках.

— Его привел Валентин, — поторопилась сообщить дама с неживым лицом и толстыми ногами, сидевшая на пуфике, сдвинув колени, как кукла-игольница.

— Да он совсем малыш, — чему-то словно обрадовалась другая старуха, жирная и приземистая, как присевший на здание лапы жук.

Валентин Сергеевич выглянул из-за спины бородача и крикнул:

— Теодор, мой студиозус! Кости его предков лежат в немецкой земле, усеянной могилами, как луг цветами.

— Ты забываешь, что Кира Ипатьевна знает всех твоих учеников, — перекрывая голоса, почти пропела мелодично Анна, входя в столовую с вазой в руках.

— И всех — со смертельным исходом! Нет, я шучу… Это засекреченный студент, частные уроки. Одаренный парень, подает надежды! Только ни о чем его не спрашивайте, в военной школе их учат молчать бельканто, чтоб не разболтали государственных тайн. Я тоже учусь… Нужно учиться молчанию! Вот главное из искусств. Сказано вполне достаточно.

— Значит, теперь Теодор будет переворачивать страницы? — затрясла головой третья старуха, древняя и сухая, как веточка, то ли одобряя, то ли осуждая этот выбор. Бриллианты в ее ушах блеснули веселой радугой.

— Почему бы нет? — Валентин стремительно направился к ней через комнату, расцеловал мышиные ручки. — Рад вас видеть, Наталья Петровна, вы совсем не меняетесь. Сколько лет я вас помню…

— Это еще заводские настройки, — жирная Кира Ипатьевна тоже протянула крючковатую руку для поцелуя. — Раньше производили крепкие вещи.

— Да, сейчас народ пошел непрочный, тут вы правы! А вы всё молодеете, Ниночка, ни морщинки! — Валентин повернулся к женщине с мертвым лицом и начал обходить по кругу стол, обращаясь к каждому из гостей. — Здравствуйте, здравствуйте! Рад видеть… Костик, Маргарита Павловна. Как здоровье супруга? Познакомьтесь, это Теодор, дар богов. Если вам больше нравится — Федор… Он весьма застенчивый молодой человек, но обладает неоспоримым достоинством. Умеет держать паузу. Как никто из ныне живущих.

Шуберт стоял у часов, как приколоченный гвоздями, заливаясь краской, не зная, куда девать руки и глаза. Ему казалось, что все гости в комнате перешептываются и смеются над ним.

— Удивительно, как вам нравится шокировать людей! — проговорила толстоногая Ниночка. — Радуйтесь, что здесь все свои. Анна — святой человек. Вы слышите, что я говорю? Ваша жена — святая.

— Выпьем за Анну! — грянул басовитый бородач.

— Мейн либстен! — Валентин с размаху опустился перед женой на одно колено, выхватил из кармана бархатную коробку. — Фот скромный шмук тля мой супрук.

Как ни в чем не бывало, Анна нагнулась и прижалась щекой к его лысине.

— Спасибо, милый. Боже мой. Смотрите, какая прелестная вещь, — она показала гостям раскрытую коробку. Тут же кто-то из женщин помог ей застегнуть браслет на тонком запястье.

— Я скажу, в вашей семье неосуществимые темпы, — заявила чем-то обиженная Ниночка.

— Зато никто не скучает, — улыбнулась Анна, поднося к губам бокал с красным вином.

«Ну и пусть, — ревниво подумал Шуберт. — Какой-то браслет, первый попавшийся». Теперь красота этой женщины уже не пугала, но казалась ледяной и замораживающей. Глядя в нарочито оживленное, потное и какое-то беззащитное лицо Валентина, Шуберт вдруг почувствовал к нему пронзительную жалость. В душе юноши происходило нечто необычайно важное, как, впрочем, и все события этого странного дня.

За его спиной вполголоса обсуждали хозяйку.

— Анюта — великомученица, сколько в ней терпения! Не устаю восхищаться. И держится с таким достоинством. После всей этой истории, и сегодня, я бы не смогла…

— Такие испытания должно принимать в христианском смысле, как целебную хирургию души.

— При чем тут хирургия? Нет, я бы поняла, терпеть ради детей. Ради детей лично я готова на всё! Но если людей ничего не связывает…

— Валечка умеет делать подарки, этого нельзя отнять, — возвысив дребезжащий голос, заметила Наталья Петровна. — Я всем хвастаюсь своими кораллами. Вот, посмотрите.

— Могу себе позволить! — засмеялся Валентин, услышав. — Раз уж я разбогател, разменяв свой талант на медяки…

— Во-первых, мы никогда не разбогатеем, потому что ты тратишь больше, чем зарабатываешь, — возразила Анна. — А во-вторых, в нужное время талант уже переходит в стадию мастерства, а это — неразменная монета.