Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 96

– А для чего вы это? – обратилась ко мне Настя, глядя Гришке вслед. – Маменька говорит, кофе вреден. Папенька пьёт по три чашки и говорит, что полезен. Кто из них прав?

Эх, не были бы мы дворянами – дал бы её папеньке врачебный профилактический подзатыльник. Я его от давления лечу, а он кофе пьёт!

– Правы они оба, Анастасия Петровна, – я усмехнулся. – С лекарствами всегда так. Польза от кофе есть, и немалая. Он гонит сон и лень, проясняет голову. Сердце будит, когда оно ленится. И есть ещё кое‑что. То, что я как раз нынче проверяю. Кофе отпускает стеснённую грудь. Есть у него такая тихая сила, про неё мало кто знает.

– А вред?

– А вред начинается там, где кончается мера. Как и всегда. Натощак он дерёт нутро, и человеку с больным желудком от него беда. У кого сердце слабое и колотится, тому он этот недуг только удвоит. Выпитый на ночь – крадёт сон. Детям он ни к чему вовсе. И последнее, самое коварное: кто пьёт его вёдрами, тот без него уже и не человек. Ходит смурной, покуда не нальют. Лекарство, взятое сверх меры, всегда оборачивается ядом.

– Стало быть… – Настя сдвинула брови, додумывая, – дело не в кофе. Дело в ложке.

– Дело всегда в ложке. Запомните это, и вы будете знать об аптеке главное.

Когда Гришка вернулся и взялся за топор, я велел ему колоть как обычно, а сам достал трубку и ждал. Вчера после десятка поленьев его грудь свистела на весь двор. Нынче он отмахал два десятка, разрумянился, и когда я приставил трубку к его спине, свист был тише и мягче, а выдох короче вчерашнего. Гришка и сам прислушивался к себе с растущим изумлением.

– Барин… – он поглядел на меня почти испуганно. – А ведь отпустило. Дышится как в летошнюю пору. Это что же, от кофея⁈

– От него, – я спрятал трубку и мысленно отметил для себя важный факт. Грудь его сжимал спазм, и спазм этот умел разжиматься. Всё‑таки дело и вправду в тонусе бронхов. – Будешь пить кружку поутру, до дров. Скажешь кухарке, я велел.

– Это выходит… мне теперь господский напиток каждый день⁈ – Гришка просиял так, что стало ясно: страдания перед дворней он как‑нибудь переживёт.

Настя дождалась, пока он отойдёт к поленнице, и спросила уже совсем тихо.

– Михаил Алексеевич, а что вы такое проверяли?

– Хотел узнать, можно ли его хворь разжать. Оказалось, можно. Остальное я вам расскажу, когда сам пойму до конца. Уговор?

– Уговор, – она кивнула с той серьёзностью, с какой принимала все наши тайны, и пошла к дому, но у калитки обернулась. – А себе вы отчего налили? Тоже грудь стесняет?

Я поглядел на кружку у себя в руке. От бессонной ночи в чужом доме, у чужой беды, кофе меня держал уже второй час.

– Себе я прописал по другой статье, Анастасия Петровна. По той, где про сон и лень.

В больницу я в то утро вышел позже обычного. Позволил себе немного опоздать. А по дороге завернул в аптеку.

Лемке отпускал какой‑то старушке грудной сбор. Увидев меня, он засуетился, спровадил покупательницу и увёл меня в заднюю комнату, где на полке, между весами и ступкой, так и стояла под часовым стеклом наша чашка с горькой грязью.

– Адам Васильевич, – сказал я вполголоса. – У нашей зимней работы появился больной.

Аптекарь замер с полотенцем в руках.

– Как больной? Уже? Михаил Алексеевич, голубчик, да у нас же ничего нет, кроме этой чашки…

– Оттого и пришёл. Слушайте. Есть человек, офицер. Тот, которого вы ко мне прислали, если не забыли ещё. Перемежающаяся лихорадка, которая повторяется каждые три дня, застарелая, селезёнка уже прощупывается. Имени не спрашивайте, если вам его не назвали. Я его лечу тихо.

– Не назвали. И спрашивать не подумаю, – Лемке даже обиделся. – Чай, не первый год при чужих секретах состою.

– Знаю. Оттого вам и говорю. Теперь главное: через две недели этому человеку надобно быть в седле и выдержать дальнюю дорогу. Кора приступы придавит, я нынче же начну. Но в дорогу с придавленной лихорадкой его отпускать нельзя, в пути она встанет в полный рост. К сроку его соберёт только чистая сила коры. Та самая, за которой мы с вами охотимся эти вечера.

Он медленно опустился на табурет. Полотенце так и осталось у него в руках.

– Две недели, – повторил он. – Мы полгода собирались идти к этому шагом, Михаил Алексеевич. А теперь, выходит, бегом?

– Выходит, бегом. Воскресенье послезавтра. Успеете к нему добыть, что обещали?

Он поглядел на чашку под стеклом. Потом на меня. И глаза его за очками загорелись.

– Эфир будет, – сказал он и принялся загибать пальцы. – Вторая склянка, свежая, я знаю, у кого взять. Поташ переберу с вечера, возьму самый чистый, без соринки. И льду с ледника натаскаю полную лохань. Холод я вам обеспечу, сударь, такой холод, что эфир ваш и пикнуть не посмеет.

– Тогда за мной всё остальное. Отвесьте мне сейчас полфунта коры из отобранной половины.

Дальше пошла моя работа с назначениями. Лемке отвешивал и заворачивал кору, а я тут же, на углу его конторки, писал наставление для дома больного.

Писал просто, по‑русски, для немолодой женщины, которая в латыни моей разбираться не сможет. Сколько коры добавлять и на какой объём воды. Как долго топить, должно ли кипеть, в какие часы давать и всё прочее, что может пригодиться.

К полудню за свёртком, как было уговорено ночью, пришёл Фомич и унёс кору с наставлением в переулок за Фурштатской.

Так у нашей зимней работы появилось расписание. Вечера мои теперь были рассчитаны до самого воскресенья, и в расчислении этом не осталось ни одного пустого часа.

Домой я вернулся уже в сумерках, и Гришка, принимая у меня шинель, подал два письма разом.

– Почта нынче была, барин. Одно письмо, сказывают, издалека шло.

Первое письмо было от Бессонова. Его я вскрыл первым.

Майор писал коротко, по‑военному, прямыми словами. Добро моё он помнил и помнить обещался. О Ефиме Скопине – сыне процентщика – отписал в тот же день кому надобно, и дело, по его словам, было почти слажено.

Парня определят при госпитальной части, к бумагам и счёту. Чтобы глаз своих слабых не прятал. Я перечитал это место дважды и мысленно снял перед майором шляпу. Одним книжным рекрутом, забритым под пули, в этой войне будет меньше.

А вот дальше шло то, чего я ждал больше всего. О человеке, про которого я напоминал, Бессонов писал скупо. Он обещал свести меня с влиятельным лекарем, но пока что не сложилось.

Тот нынче в отъезде по военной надобности, при армии, и когда воротится, одному богу ведомо.

«А как судьба нас сведёт, о вас заговорю непременно. Слово моё вы знаете».

Я сложил письмо. Что ж, подождём. Человек военно‑хирургической части в год войны и должен быть при армии, странно было бы застать его у камина. Придёт время, и, буду надеяться, я с этим человеком пересекусь. А пока мне есть, чем себя занять. Дел выше головы!

Второе письмо было на плотной бумаге, и я сразу отметил почерк: писарский, до ужаса ровный.

«Милостивый государь Михаил Алексеевич. До господ лекарей военного сухопутного госпиталя дошли слухи о некоей слуховой трубке, каковую вы полагаете полезною во врачевании. Общество желало бы выслушать ваши основания, буде таковые имеются, в субботу, седьмого числа сего октября, в два часа пополудни. На изложение вам отведено будет время до получаса».

Подпись я разбирал долго и не разобрал. Да она и не имела большого значения. Куда важнее было слово «с товарищи», приписанное под нею.

На здешнем бюрократическом языке это означало только одно: подписывался один, но за его спиной монолитом стояла вся госпитальная коллегия. И это тревожный сигнал.

Я перечитал письмо второй раз, уже медленно, по‑рабочему. Врачебная привычка читать людей годится и для бумаг, а эта бумага говорила о своих сочинителях больше, чем они хотели сказать.

У них в госпитале лежали две трубки, розданные даром, из рук в руки. Это я знал точно. Они эти трубки держали, слушали через них больных. А в письме пишут, мол, до них дошли «слухи». Будто речь о какой‑то базарной сплетне. Стало быть, признавать, что инструмент был у них в руках, общество не желает.