Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 8

По меркам эпохи здесь, пожалуй, царил образцовый порядок. Полы выметены, бельё на койках свежее. Больница работала всего месяц и блестела, как новый инструмент. Только глаз мой цеплялся за другое. За мух, которые гуляли по лицам спящих. За ланцеты, что лежали на столе вперемешку, чищеные и грязные, и за корпию в общей плошке.

Корпия заменяла этому веку вату и бинты. Нити, нащипанные из старого полотна, накладывали прямо на раны, и плошка с ними стояла одна на всю палату. Кто копался в ней пальцами до меня — история умалчивала.

Спокойно. Я приехал сюда работать, а условия будут такие, какие есть. На войне оперируют и в палатках.

— Не отставайте, — бросил Мейер через плечо. — Начнём с простого.

Он остановился у первой койки. На ней лежал мужик лет сорока, заросший, с лицом землистого оттенка. Он проводил меня болезненным взглядом и снова уставился в потолок.

— Трясёт его, — сказал Мейер. — Третью неделю. Хуже всего становится через день, к вечеру. Жар, следом — пот градом. Quid est, господин Салтыков?

Спросил он по-латыни, и я оценил двойное дно вопроса. Латынь здесь — рабочий язык медицины, на ней пишут рецепты и переговариваются у постели, чтобы больной не понял лишнего. Карл Фёдорович проверяет не только мои медицинские познания, но и владение латынью.

Кто не знает языка, тому в ремесле делать нечего. «Quid est» переводится, как: «Что это?»

Я сразу же принялся анализировать все перечисленные Мейером факты. Приступы через день, жар, обильный пот.

Малярия, трёхдневная. Классика. Вот только тут можно совершить серьёзную ошибку.

Слова «малярия» здесь не существует. Плазмодия, крошечного паразита крови, который её вызывает, откроют лет через восемьдесят. Пока здесь уверены, что лихорадку приносят болотные испарения. И болот вокруг Петербурга хватает!

— Febris intermittens, — ответил я. — Перемежающаяся лихорадка.

— И чем пользовать станете?

— Корой перуанской. Хинной, — я выдержал его взгляд. — Давать в порошке. В дни, свободные от приступа.

Кора хинного дерева, привезённая из Перу, была единственным лекарством эпохи, которое действительно лечило. Через полвека из неё выделят хинин. Пока же её толкут в порошок, дают с вином, и это, как ни удивительно, работает.

Мейер хмыкнул. Угадать, доволен он или раздосадован, я не сумел. Лицо у него практически не менялось.

— В Москве, выходит, чему-то учат, — буркнул он и двинулся дальше.

У второй койки дышал старик. Именно дышал. Только этим словом можно описать, чем занимался больной. Он сидел, обложенный подушками, и тянул воздух с присвистом, приоткрыв рот. Я ещё от прохода отметил раздутые вены на его шее и ноги, отёкшие так, что кожа на голенях уже начала лосниться.

— Водяная болезнь, — сказал Мейер. — Пятый раз у нас. Выпустим воду, отлежится, уйдёт. Через месяц привезут снова. Что скажете?

Сказать я мог много. В моём времени это называлось хронической сердечной недостаточностью, и такого деда я бы вёл годами на таблетках. Здесь от всей моей фармакологии оставалось одно растение, и, на моё счастье, его уже открыли.

— Сердце у него слабое, оттого и вода, — проговорил я осторожно. — Колоть отёки можно, но это борьба со следствием, а не с причиной. Я бы попробовал наперстянку. Малыми дозами, с большой осторожностью. Она — яд, но должна помочь.

Мейер остановился. Повернулся ко мне всем телом, и впервые за утро я увидел на его лице что-то живое.

— Наперстянку, — повторил он. — Уизеринга, стало быть, читали?

— Трактат ходил по рукам в Москве, — соврал я ровно настолько, насколько требовалось.

Уизеринг издал свою книгу о наперстянке двадцать лет назад, наука эпохи её знала, а проверить мою московскую жизнь Мейер не мог. Уильям Уизеринг, английский врач, описал, как наперстянка гонит воду у сердечных больных. В моём времени из этого скромного цветка делали дигоксин. И я назначал его не одну тысячу раз. Здесь трактат читали единицы, и знание это лежало на самой границе дозволенного мне.

— По рукам, значит, трактат ходил… — хмыкнул Мейер. — У нас наперстянки и в аптеке-то нет. Ну, предположим. Следуем дальше.

Я шёл за ним и понимал, что труды не прошли напрасно. Неделя над учебниками окупалась. Я говорил их словами, их латынью и пока ни разу не оступился. Главное теперь — не увлечься. Экзамен сдают на знание билетов, а не на знание предмета.

Уже упоминая наперстянку и Уизеринга, я сильно рисковал. Не стоит пестрить знаниями из прошлой жизни.

У третьей койки нас ждали.

Молодой подлекарь уже поставил таз, рядом на табурете лежали ланцет и жгут. На койке вытянулся парень лет двадцати. Взглянув на него, я сразу понял — дело дрянь. Кожа у пациента белее простыни, на которой он лежал. Губы и вовсе отдают серым. На шее у него вовсю бьётся жилка. Пульс примерно за сотню.

Паршиво.

— Гнилая лихорадка была, — сказал Мейер. — Третью неделю лежит пластом. Жар сошёл, а сил нет. Кровь дурная, застойная. Пускаем третий раз, по средам.

Гнилой лихорадкой здесь звали затяжные инфекции вроде тифа. Парень, выходит, выжил после тифа. А теперь умирал от лечения.

Подлекарь деловито закатал больному рукав. Парень не сопротивлялся. По-моему, на сопротивление у него уже недоставало крови.

И вот тут моя выдержка дала трещину.

По здешней науке всё стройно. Тело наполняют четыре сока, болезнь заводится там, где сок испортился, и дурную кровь положено выпускать, как воду из затхлой бочки. Теория красивая. Вот только больных она убивает уже не первое столетие.

И я не могу осуждать местных врачей. Они — не дураки. Просто знания ограничены, наука ещё не продвинулась достаточно далеко. Винить их за эти ошибки я ни в коем случае не могу.

Я ещё раз осмотрел больного и отметил про себя, что в моём отделении это назвали бы анемией после тяжёлой инфекции. Такому больному кровь переливают. А здесь её собирались выпустить. В третий раз. Это всё равно что тушить пожар керосином.

И что же мне делать в таком случае? Стоять и смотреть? Нет, в этом и заключается моя беда — смолчать я не смогу.

— Карл Фёдорович, — сдержанно произнёс я. — Дозвольте слово.

Мейер обернулся. Подлекарь замер с ланцетом на весу.

— Ну?

— Я бы крови ему не стал пускать, — слова приходилось подбирать аккуратно. Я шёл по очень тонкому льду. — Соки его истощены до крайности. Поглядите: бел как мел, жила на шее частит, дыхание поверхностное. Худая кровь или нет, а другой у него не осталось. Выпустим ещё — и погасим последние силы.

В палате стало тихо. Где-то в дальнем углу скрипнула койка, и больной, которого трясла лихорадка, закашлялся, нарушив образовавшуюся тишину.

Лицо Мейера медленно наливалось краской. Мне оставалось только молча наблюдать за тем, как меняется Карл Фёдорович.

— Та-а-ак, — протянул он. — Час в больнице — и уже предписание отменяет. Моё предписание, сударь, между прочим!

Краем глаза я поймал движение у дверей палаты. Там, заложив руки за спину, стоял Сабуров. Давно ли он там стоял, я не знаю. Но смотрел он не на больного. А на меня.

— Коли вы такой знаток, — Мейер скрестил руки на груди, и голос его сделался ласковым, как у экзаменатора, поймавшего студента на шпаргалке, — извольте тогда сказать нам, неучам. Чем вы станете поднимать этого молодца? Только без московских сказок. Из того, что есть в этой больнице здесь и сейчас. Чем спасёте?

Подлекарь, который являлся аналогом среднего медицинского персонала, смотрел на меня, приоткрыв рот. Сабуров ждал у дверей. Парень на койке повернул голову, и в его глазах читалась просьба. Надежда, что ему хоть кто-нибудь поможет.

Нет, ну разве могу я ему отказать?

Набрал в лёгкие воздуха и начал отвечать:

— Худую кровь вы из него уже дважды выпустили. Выходит, по вашей же науке, осталась в нём добрая. Её беречь надо, а не цедить.

Мейер прищурился, но перебивать не стал. Я отметил это и продолжил, пока мне давали говорить.

— Кровь рождается из пищи, так учат со времён Галена. Вот и дадим телу то, из чего её рождать. Крепкий мясной бульон, сколько осилит, с нынешнего же дня. Печёнка говяжья, варёная, протёртая — всякий день. Яичные желтки, по два поутру. Сон и покой. А ланцет от него убрать вовсе.