Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 69

Плашкоуты — что-то вроде деревянных барж или грузовых лодок.

Да и эта переправа на ночь разводилась для пропуска судов, а зимой и вовсе разбиралась.

Так что теперь моим единственным билетом на Васильевский остров был этот хлипкий ялик, скрипящий в темноте.

Аркашка всю дорогу молчал, вцепившись в борт, только губы у него шевелились. Я не мешал. Пусть молится, если и в самом деле умеет.

Берег Васильевского острова пах рыбьим духом. Вскоре я увидел первые фонари.

Васильевский остров в этом времени — это вовсе не тихий спальный район, каким я его помнил. Тут главные морские ворота и мозговой центр империи. Но стоит отойти чуть вглубь строгих Линий, как портовый хаос сменяется чинным немецким колоритом, где профессора академии наук и кадеты сухопутного корпуса соседствовали с аккуратными вывесками аптек и кофейных домов.

Тут же были и трактиры.

А интересующий меня трактир находился в полуподвале, на шесть ступеней ниже улицы. Мы, наконец, его нашли.

Я постоял над ступенями, сделал один короткий вдох, послушал себя. Руки не дрожали, голова была ясная и холодная.

Уверен, я выберусь отсюда победителем. Не могу я проиграть после всего, чего уже успел достичь. А для человека, который только что попал в это время, достиг я немалого.

Итак, как сказал бы мой предшественник…

С Богом!

Внизу повсюду стояли сальные свечи. Под низким сводом плавал табачный дым, и где-то в углу пиликала скрипка, которую, если уж говорить честно, никто не слушал. Уже знакомый мне жёлтый мужчина с рубцом вырос перед нами из дыма, будто всегда тут стоял. Выглядел он хуже, чем ночью у ворот.

— Пришёл-таки, — он оглядел меня, потом Аркашку и усмехнулся половиной рта. — И рвань свою приволок. Ну-ну. Пистолета нет?

Он охлопал меня по бокам, умело и быстро. Ладонь его прошла в сантиметре от склянки и не задержалась. Кто ищет пистолет, тот склянок не щупает. Это был мой главный козырь.

— Ступайте за мной. Вас уже ждут, — заключил он, закончив осмотр Аркашки.

За дальним столом, в углу, где свечей было меньше, сидел человек, которого я видел впервые. Предшественник бы его узнал, но я — нет. Зато теперь и сам узнал бы из тысячи.

Толстый, лет пятидесяти, в богатой одежде, с перстнями на пухлых пальцах. Лицо одутловатое и явно нездоровое. Но в этом веке люди вряд ли бы так решили. Народ здесь часто путает жир со здоровьем.

Дышал он ртом, и даже эти короткие вдохи давались ему со звуком. У его локтя стоял отдельный графинчик с чем-то светлым и рюмка при нём отдельная. Из общего штофа этот человек не пил.

Вот ведь зараза… Бережёт себя. Значит, с ним мой план уже не сработает. Но думать об этом рано.

Посмотрим, как обернётся этот вечер.

По правую руку от него сидел второй, помоложе, жилистый, с усами, какие обычно носили военные. У двери за нашими спинами встал крупный мужчина. Крепкий, ничего не скажешь. Вот с ним мне сталкиваться хотелось меньше всего.

Я услышал, как переговариваются люди рядом с ним. Судя по обращению, звать его Фаддеем.

— Господин Салтыков! — голос у тучного был мягкий и до ужаса неприятный. — А я уж боялся, не свидимся. Не запамятовали? Говорят, с памятью у вас беда случилась после запоя. Ланской, к вашим услугам!

Имя было наверняка такое же липовое, как его колода. Он обвёл рукой лавку напротив.

— Садитесь. Выпить желаете?

— Благодарствуйте, на деле не пью, — сухо ответил я.

Усаживаясь, я потерял равновесие. Казалось бы, совершенно случайно задел локтем штоф, затем придержал его ладонью и тут же извинился.

Три движения слились в одно, и бумажка в моём рукаве сделалась легче. Никто за столом не глядел на штоф. Все глядели мне в лицо.

Не поняли, что я сделал. Вот и славно.

— Ну-с, — Ланской сложил пухлые руки на столе. — Дело наше простое. Полторы тысячи и два слова извинения за некоторую… горячность вашу. И разойдёмся как приличные люди.

— Долга нет, — сказал я. — И не было никогда. Таково моё мнение, и менять я его не стану.

За столом стало тихо. Усатый напрягся. Ланской разглядывал меня с огромным любопытством. Ему явно не понравилось, что я повёл себя не так, как обычно.

— Вот как. А что же, по-вашему, тогда случилось?

— Была меченая колода, — прямо сказал я. — Игра в две руки. Слуга за плечом, вот этот самый, что нынче дверь подпирает, подавал знаки. А когда с меня опьянённого взяли всё, что при мне было, сразу сунули в рукав краплёную даму и закричали на весь трактир. Громче всех кричали вы.

— Складно, — голос Ланского всё ещё звучал мягко, но глаза сделались круглые и холодные. Он напрягся, но всё ещё верил, что контролирует ситуацию. — И кто ж вам эту сказку сказывал? Уж не эта ли рвань, что сидит прямо позади…

— Аркадий Венедиктович, — сказал я, не оборачиваясь. — Расскажите господам, что видели в июле.

Аркашка сглотнул так, что дёрнулся кадык. Его севший голос дрожал, но слова он выговорил все.

— Видел я, как ваш человек ему в рукав карту клал. Когда его под руки взяли! — признался Аркадий. — И знаки видел, от стола. Я, господа, всё видел. Просто в игре ничего не понял… Но я на духу повторю, где бы меня об этом ни спросили!

— Слово пропойцы, — хмыкнул усатый. — Против нашего слова. Ерунда.

— Ему, может, никто и не поверит, — согласился я. — А вот приметам поверят…

И я перечислил все приметы. То, как они метят карты. Это я узнал и от Гришки, и от Аркадия. Составил общий план.

— Сдаёте снизу. Для того у сдающего перстень с гладким камнем, глядите в него, как в зеркальце, — я кивнул на пухлую руку Ланского, и он тут же дрогнул. — Знаки от слуги получаете. Полотенце через плечо, левое или правое. Всё это я уже выяснил. А также разузнал, какими именами вы звались здесь, в Москве и в Твери. И приметы ваши указал в бумаге.

— В какой ещё бумаге⁈ Что ты несёшь? — напрягся усатый.

А я продолжал блефовать, пользуясь информацией, собранной моими помощниками.

— В трёх письмах, у трёх разных людей. Случится со мной что худое, письма уйдут по адресам, и в каждом клубе, в каждом игорном доме обеих столиц вас будут знать в лицо. А шулер, которого знают в лицо… Сами знаете! Покойник, который почему-то всё ещё ходит.

Ланской молчал. Дышал он теперь чаще, с присвистом на каждом вдохе. Я видел, как он считает, и считал он свои следующие ходы, а не деньги.

Думал, как поступить со мной дальше.

— Письма, — повторил он наконец. — Ишь ты. Грамотный пошёл должник! А ежели я тебе, скажем, четверть скошу? Тысячу сто — и разошлись, и письма твои мне без надобности! М? Что скажешь?

Быстро же мы на «ты» перешли. Ведёт себя не как дворянин, а как бандит.

Коим он и является.

Но я свои принципы предавать не стану.

— Вы не поняли, господин Ланской, — я говорил спокойно, глядя ему ровно между глаз, в переносицу. — Я не торговаться пришёл. Долга нет. Ни полутора тысяч, ни тысячи ста, ни рубля. Есть краплёная колода и есть ваша нужда съехать из города тихо. Вот об этом мы с вами и толкуем.

— А ведь ты прав, барин, — нервно усмехнулся он. — Худое случиться может со всяким. Вот хоть нынче же. Место глухое, народ привычный. Письма твои поищем… Авось и сыщем! — он поднял глаза поверх моего плеча и отдал короткий приказ. — Фаддей!

Дальше всё пошло быстро и не по задуманному.

Аркашка взвился с лавки как ошпаренный, метнулся в сторону и смёл локтем свечу. Стало темнее, за соседними столами загоготали, а сзади меня взяли в обхват поперёк рук, словно обручем перетянули.

Фаддей.

От этого гада несло перегаром. Рёбра мои разом отозвались тупой болью.

Пальцы правой руки остались на свободе, я ещё мог двигаться. А потому вывернул кисть, добыл из кармана склянку с платком и сорвал расшатанную пробку большим пальцем. Плеснул на платок не глядя. Но по холоду в ладони почуял, что всё получилось.

А затем вжал мокрый платок назад и вверх, себе за плечо, туда, где сипело чужое дыхание.