Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 60

Я пожал плечами как мог небрежнее.

— Так-то его обычно каплями внутрь дают, знаю. Но тут другая ситуация. Эфир этот мне нужен для дела. Он тянет из коры горькое начало лучше всякого спирта. Тот берёт всё подряд: и смолу, и грязь, а эфир достанет только самую основу. А после и сам улетучится, следа за собой не оставит. И на дне склянки будет чистый осадок, как вам такое? Так мы с вами и достанем самое начало, что лихорадку гонит. Такова моя идея.

Лемке слушал меня, приоткрыв рот. Потом медленно снял очки, протёр их фартуком и надел снова.

— Улетучится и оставит осадок, — повторил он. — Господи, да ведь складно всё звучит! Спирт выпаривать морока, а этот сам уйдёт… — он вдруг заволновался, засуетился. — Так давайте вместе! У меня и посуда, и весы, и рука верная. Я вам такую баню водяную устрою…

Этого я и опасался. Работать над вытяжкой под его взглядом было нельзя, по крайней мере, в ближайшие дни. Эфир мне сейчас требовался для другого.

— Устроите, Адам Васильевич. Непременно устроите, — сказал я мягко. — Только дайте мне сперва одному попортить кору. Я ведь пока на ощупь иду. Представляете, сколько ошибок допущу? Буду лить да выливать… Не хочу перед вами позориться! Но вы не переживайте. Уж как нащупаю первый толк, сразу же к вам прибегу. И уж дальше вместе, на ваших весах всё сделаем, как надо. Мне такую работу целиком в одиночку всё равно не осилить.

Аптекарь поворчал немного. Но по лицу его я точно понял, что мой соратник польщён. Он полез в дальний шкаф, достал тёмную склянку с широким горлом, а затем стал переливать из неё вещество через воронку. Сначала отмерил на глаз, потом на весах.

— Только вот что я вам скажу, и слушайте меня внимательно, — не отрываясь от работы, заговорил Лемке. — Попомните мои слова. Эфир — вещь коварная. От огня держите подальше, вспыхивает он злее пороху. Пробку притирайте туго, он утекает сквозь всякую щель. И главное, не дышите над ним подолгу. Пары его дурманят. У меня подмастерье как-то нанюхался над бутылью, так посреди дня свалился под прилавок и заснул, насилу растолкали. Час целый спал, а после ходил шальной.

Я глядел, как тёмная жидкость наполняет склянку, и старательно держал лицо.

— Вон оно как, — хмыкнул я. — Спасибо, что упредили. Поберегусь.

Свалился и заснул, насилу растолкали. Именно так! Именно на это весь расчёт. Только знать об этом, кроме меня, покуда никому не надобно.

— Сколько я вам должен?

— Да будет вам, — Лемке замахал руками. — Уговорились же, по мелочи не платите.

— Эфир не мелочь, я цену знаю. И склянки, и воронка тоже, — я выложил на прилавок полтора рубля и накрыл ладонью его возражения. — Берите, Адам Васильевич, иначе обижусь. Наука наукой, а разорять вас я не согласен.

Он повздыхал, но деньги прибрал. Я уложил свёртки и склянки в саквояж, переложив эфир тряпицей, чтоб не бился о стекло, и откланялся. У двери Лемке окликнул меня.

— Господин Салтыков. А как назовёте вещество, коли выйдет? Додумались-то вы, значит и называть вам. А уж как рассказывать миру о нашем открытии — потом придумаем. Я почему-то верю, что вы меня не обманете.

— Вот как выйдет толк, тогда и окрестим, — улыбнулся я. — Как-нибудь по-латыни, чтоб солиднее.

Хинин. Он будет зваться хинином, и до его открытия ещё лет пятнадцать. Впрочем, теперь, пожалуй, уже меньше.

Улицы столицы сегодня были холодны от ветра.

Я перехватил саквояж поудобнее и зашагал к рынку, в кривые переулки.

До трактирных разборок у меня время ещё есть. А пока надо заняться делом куда более мирным.

В мастерской Силы Гордеича пахло всё тем же: стружкой и морёным деревом. Сам хозяин, завидев меня, вытер руки о фартук и полез под прилавок.

— А я уж заждался, барин. Лежат уже ваши трубки, готовенькие.

Он развернул холстину и выложил передо мной две трубки. Я взял одну и не сдержал улыбки.

Хороша. Гладкий светлый бук, тёплый под пальцами, ни задоринки. Раструб выведен ровно, воронкой, стенка у края тонкая, как я и просил. Вещь лежала в ладони плотно и ладно, и от бумажного кулька, что мялся у меня за пазухой, отличалась, как строевой конь от соломенного чучела. Я щёлкнул ногтем по дереву. Бук отозвался чистым сухим звоном.

— Намучился я с этим вашим раструбом, — проворчал мастер, наблюдая за мной. — Стенку тоньше выведешь — треснет. Толще оставишь — вам не по нраву. Две штуки перепортил, покуда наловчился.

— А наловчился знатно, — я повертел вторую трубку, она вышла близнецом первой. — Рука у тебя, Сила Гордеич, золотая, мне не соврали. Дозволь-ка проверить работу на тебе самом. Стой смирно и дыши как дышится.

Мастер опешил, но стоять остался. Я приставил раструб ему к груди, приложился ухом к концу и прикрыл глаза. Сердце у него стучало ровно и крепко, как его же токарный станок. А вот в правой стороне груди, пониже ключицы, дыхание шло с сухим поскрипыванием, точно по дереву тянули тупым резцом.

— Куришь много, — сказал я, выпрямляясь. — Вон в правой груди поскрипывает. Табак коптит нутро, как печную трубу. Сбавь, дольше проживёшь.

Сила Гордеич поглядел на меня, потом на трубку, потом снова на меня. Пятернёй поскрёб в затылке.

— Это что ж, слыхать, как там внутри скрипит?

— Слыхать. Затем и заказывал.

— Ишь ты, — только и сказал он, но глядел уже иначе. Как на вещь, которая на глазах из барской игрушки стала походить на деловой аппарат.

Я отсчитал ему остаток платы и уходить не спешил.

— Теперь слушай, Сила Гордеич. Эти две я забираю, а дело наше только начинается. Скоро мне понадобится дюжина таких же. А сладится всё, как задумано, то будет заказ постоянный, на круглый год.

— Дюжина… — мастер огладил бороду, и в глазах его зажёгся спокойный ремесленный расчёт. — Что ж, можно и дюжину. По три рубля за штуку, как уговорено.

— А вот и нет. Так дальше не пойдёт, — решил настоять я. — По три было за первые, за морок и ученье. Теперь рука твоя набита, мерка снята. При дюжине уступишь.

— Дерево нынче дорого, барин, — завёл он привычную песню. — Бук возами не возят…

Поторговались мы всласть, как положено. Он отсылался на дороговизну и капризный раструб, а я напоминал про набитую руку и обещал постоянный заказ. Сошлись на том, что с дюжины он скидывает по четвертаку со штуки, а я даю задаток вперёд, как заказ подтвержу.

— По рукам, — сказал он и подал широкую ладонь в несмываемой тёмной пыли. — Только уж приходите с заказом, барин, не томите. Люблю, когда работа стоит в очередь.

Из мастерской я вышел с лёгким сердцем. В саквояже рядом со склянками лежали, обёрнутые холстиной, две первые настоящие трубки. Стетоскопы. Один мне. Второй я определил Робеку, ведь обещал ему новую трубку взамен бумажной, и слово это собирался сдержать сегодня же.

Потому занёс в больницу трубку и оставил её главному лекарю, а затем уже направился домой.

И добрался лишь к сумеркам. Гриша принял у меня плащ, потянулся за саквояжем, и тут его согнуло. Кашель бил его долго и глухо, из самой груди, он отвернулся к стене и давил его в кулак, чтобы не греметь на весь дом.

— Так, — сказал я, когда его отпустило. — Довольно я на это глядел. Идём.

— Куда, барин?

— Лечиться, Гриша. Хватит с меня твоего концерта.

В моей комнате я усадил его на лавку и велел задрать рубаху. Он мялся, бормотал, что здоров и что негоже барину с ним возиться, но спорить не посмел. Я достал из саквояжа новую буковую трубку и приставил ему к спине.

Вышло забавно. Первым больным, кого я выслушал настоящим инструментом, стал дворовый парень Гришка, а вовсе не сановник и не купец первой гильдии. Что ж, по мне — так оно и правильно!

Звук через бук шёл чище и глубже, чем через бумагу, я слышал каждый вдох как сквозь раскрытую дверь. В груди у Гриши сипело и посвистывало на выдохе, под обеими лопатками ворочалась старая мокрота. Чахотки я не услышал, и то слава богу. Застуженная грудь, разъеденная сыростью и печным чадом — ничего такого, с чем не сладить теплом и травой.