Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 44

Ну что тут скажешь? Заставь дурака богу молиться! Вот уж воистину хорошее подтверждение пословицы.

— То есть больные у тебя с утра голодные сидят оттого, что ты посуду обеззаразил, — уточнил я. — А посуду эту теперь не взять оттого, что она горячая, так?

— Ну… да, — Фрол виновато развёл руками.

Великолепно. Я-то хотел научить его медицине, а вышло, что вручил обезьяне бритву. Чистота больным во благо ровно до той поры, покуда они от неё с голоду не валятся.

— Накорми людей сейчас же, — велел я. — Холодным, тёплым, каким хочешь. А посуду вываривай с вечера, чтоб к утру простыла. Уразумел?

— Уразумел, Михайло Алексеич! — Фрол просиял и кинулся к тазам.

Не успел я перевести дух, как из-за перегородки выглянул больной с перевязанной рукой и поманил меня, опасливо косясь на цирюльника.

— Ваше благородие, заступитесь Христа ради, — зашептал он. — Фрол-то нас купаться гоняет по три раза на дню, в студёной воде из колодца. Говорит, вы так велели, чтоб всё чисто было. Я и без того мучаюсь. Жар меня не покидает. Горю лежу, а он меня знай водой поливает. Этак и до могилы недалече…

Час от часу не легче! Я медленно обернулся к Фролу, и тот под моим взглядом начал бледнеть.

— Фрол. Больного в горячке колодезной водой окатываешь? Зачем?

— Дак чистота же, Михайло Алексеич! — цирюльник захлопал глазами и прижал к груди мокрую тряпицу. — Вы ж сами наказывали, чтоб мытый был да чистый…

Вот уж не думал, что столкнусь с такой проблемой. Изначально я полагал, что люди моим методам не станут верить. Так оно и есть, большинство не верит — и это нормально.

Но Фрол делает всё в точности до наоборот. Выполняет мои указания с излишним рвением.

— Чистота больному во благо, когда ты руки перед раной моешь да повязку свежую кладёшь, — уточнил я. — А студить человека в лихорадке значит в гроб его торопить. Ещё раз окунёшь больного в студёную воду, я тебя самого в ту лохань головой суну. И подержу. Усвоил?

— Усвоил, Михайло Алексеич, — пролепетал он и спрятал руки за спину, как нашкодивший мальчишка.

Я думал, на том и кончится. Но куда там!

— А ещё я, Михайло Алексеич, кровь нынче никому не пускал! — гордо доложил он мне вдогонку. — Вы ж сказывали, кровопускание — первейший вред. Так я ланцет вовсе припрятал. Хоть проси, хоть деньги суй — не дам кровь пустить, и весь сказ!

Вот тут я насторожился всерьёз, и в животе у меня нехорошо потянуло. Кровопускание я и впрямь полагал главным своим врагом в этом веке. И всё же изредка случались такие хвори, при которых малая кровь шла больному на пользу.

— Постой. Совсем никому не пускал?

— Ни единой душе! Купчихе вон с Мещанской отказал, как она ни молила.

Я тут же пошагал к указанной койке. Полная женщина лежала на спине, лицо багровое, дышит тяжело, коротко, а на виске бьётся вздувшаяся жила. Тронул её запястье. Пульс под пальцами скакал тугой и частый. Можно даже сказать — молотом бил! Жар шёл от её кожи, как от печки.

Грудная жаба, прикинул я. Вот-вот хватит удар. Скорее всего, у женщины развилась стенокардия. Да и давление, вероятно, подскочило под самые небеса.

Вот он, тот редкий случай, когда старое доброе кровопускание и впрямь сняло бы напор, дало бы телу передышку, поскольку иных средств под рукой нет. Ирония судьбы. Месяц я воевал с ланцетом, а нынче сам велю его достать.

— Фрол, неси ланцет. Этой — пускать. Живо.

Цирюльник уставился на меня, разинув рот.

— Так вы ж сами велели…

— Знаю, что велел. Позже с тобой это обсудим. Кровь может быть для человека и ядом и лекарством. На всех общее правило не придумаешь. Этой женщине нужно пускать, покуда удар её не свалил. А молодому майору с гнилой ногой — ни единой капли. Вот тебе и вся наука. Усвоил?

— Усвоил, — пролепетал Фрол, хватая ланцет. — Мудрёно у вас, барин. То нельзя, то можно…

— Медицина, брат, дело тонкое.

Я сам отворил купчихе вену и выпустил с полчарки тёмной густой крови, не более. Багровость с лица её сошла, дыхание мало-помалу выровнялось, жила на виске унялась. Пациентка охнула, обмякла на подушках и забормотала благодарности пополам с молитвой.

Паршивый метод. Не стал бы я им пользоваться, будь под рукой нечто иное.

Но до иного ещё дожить нужно. Есть у меня задумки, как изменить некоторые направления медицины. Но спешить с этим нельзя. Для начала нужно провести ряд экспериментов.

Фрол стоял рядом, мял в руках окровавленный ланцет и глядел на меня как-то по-новому. Помялся, потом выговорил, уставившись в пол.

— Михайло Алексеич… Вы это… Не серчайте на меня за прежнее. Я ведь поначалу чего к вам липнул? Думал, выведаю ваши хитрости лекарские да сам приторговывать стану. А вы меня осадили, банки мои с рожками отняли. Я и разозлился, дерзить вам начал. А ведь по чину мне не положено. Наказать вам меня надобно было. Эх, каюсь. Дурак был. А нынче гляжу — вы и впрямь людей с того света таскаете. Уж лучше я при вас подмастерьем буду, чем сам по себе коновалом.

Так вот в чём дело… Наконец-то всё встало на места. То-то Фрол первое время всё высматривал мои приёмы. А как смекнул, что я ему ремесло рушу да доходы рублю, так и окрысился. Хотя, вероятно, ему Штосс что-то нашептал. Неприятный разговор у нас впервые возник именно в момент, когда судьба майора решалась.

Что ж, зла на него нет смысла держать. Обычная история. Человек держится за свой кусок хлеба зубами, а кровопускание этот кусок ему до меня и давало.

Я положил ему руку на плечо.

— Не серчаю, Фрол. Только запомни одно: цени дело, а не мою милость. Будешь работать как должно, цены тебе не будет. Лучше давай вместе трудиться. И помогать друг другу. Так обоим будет проще. Уговор?

— Уговор, Михайло Алексеич! — Фрол расплылся в улыбке и бешено закивал.

Никитин, всё это время жавшийся в углу, осторожно подал голос.

— Михайло Алексеич… а ведь Фрол всей цирюльне про вашу науку растрезвонил. Теперь по всему Литейному инструмент в уксусе мочат да посуду выкипячивают. Третьего дня один цирюльник клиенту чуть бороду уксусом не сжёг.

Проклятье…

Я устало потёр переносицу. Прекрасно! Мои знания расходятся по ближайшим районам Петербурга. И с одной стороны, именно этого я и желал. Но пока что получается так, что знания эти обрастают такой дурью, что хоть стой хоть падай. Войну за здоровье я затеял большую, а воевать, выходит, придётся не только с невежеством, но ещё и со своими же чрезмерно активными союзниками.

Никитин потупился, словно сам был в том повинен. Парень он был добрый, да робкий, и чужие промахи переживал тяжелее собственных.

— Я-то им толкую, Михайло Алексеич, что не так оно всё надо, — вздохнул он. — Но народ запутался. Так что решил пока в это дело не лезть.

Тут он прав.

Выходит, что коллеги меня слушают, но не слышат.

И лучший способ это исправить — взять да расписать всё это на бумаге, толком и по порядку.

Печатное наставление для лекарей. А что? Слово на бумаге живёт дольше да и врёт меньше, чем оно же в устах Фрола. Об этом стоило подумать на досуге.

Что ж, с этой бедой я как-нибудь слажу после. Сейчас у меня и без того дел хватает.

Вечером весточка от Скопина не заставила себя ждать. Гришка принёс клочок бумаги, переданный, по его словам, мутным мужичонкой у самых ворот. Две строки Скопинской рукой.

Нынче в полночь нужно быть готовым, за мной пришлют.

К полуночи я стоял у ворот. Карета вынырнула из тумана. Было темно, я едва мог её разглядеть. На ней даже фонарей не горело. Дверца отворилась, и я полез внутрь.

В карете я оказался не один. На завешенном плотной тканью сиденье, в углу, сидела пожилая женщина в чёрном. Лицо строгое, губы поджаты, на коленях чётки. Она оглядела меня с головы до ног, и по одному этому взгляду я понял, что та мне не доверяет.

— Садитесь да помалкивайте, — сказала она вместо приветствия. — И штору не трогайте. Не вашего ума дело, куда едем.