Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 4

Он даже не представляет, что меня напугало! По ощущениям, я несколько часов назад умер в операционной, а сразу после этого очутился в девятнадцатом веке. Тут не то что испугаешься — рассудка лишишься!

Разговор временно подошёл к концу. Я глянул в оконце. Улицы стали шире и чище. Потянулись особняки, ограды, зелень за заборами. Богатый район, сразу видно. Где-то здесь, недалеко, должна стоять Мариинская больница — если она уже выстроена.

Эх, сколько лет я в ней проработал! И в ней же с жизнью расстался.

— Подъезжаем, — проронил Бутурлин и указал взглядом на Литейную, которая в этой эпохе именуется не проспектом, а улицей. — Сколько ж тебя тут не было? Неделю ты был в загуле или больше? Ты уж при семье меня постарайся больше не срамить.

— Понял, Пётр Кузьмич. Не подведу, — уверенно сказал я.

Карета замедлила ход и встала. За окном виднелся двухэтажный каменный особняк с колоннами у входа. Кучер спрыгнул, завозился с дверцей.

Бутурлин положил мне на плечо тяжёлую руку. Сжал — не злобно, скорее по-отечески.

— Последний раз вытаскиваю, Михаил. Запомни. В третий раз и я отвернусь.

Я ответил утвердительным кивком. Кучер наконец совладал с заевшей дверцей, и я выбрался из кареты на мостовую. Бутурлин вышел следом, кряхтя и опираясь на мою руку.

Дверь особняка распахнулась, и навстречу нам вышел молодой человек. Примерно того же возраста, что и я. Одет в простую ливрею. На дворянина он слабо походил. Должно быть, это кто-то из дворовых. Другими словами, слуга.

Я быстро осмотрел его лицо. Хотел просто запомнить парня, но, как это часто бывает, вышел профессиональный осмотр. Глаза карие, курносый нос и при этом совершенно нездоровое лицо. Бледно-синюшное. Что-то с ним не так.

— Барин, насилу дождались! — затараторил он и кинулся подхватывать у Бутурлина дорожный баул. — Давайте подсоблю. Барыня уж извелась вся.

Он перехватил поклажу, потянул на себя, но тут же согнулся пополам. Но причиной тому была не тяжесть, а надсадный кашель.

Не лающий, как это обычно бывает при бронхите или ларингите. Такое ощущение, будто у дворового грудь на части рвалась. Парень отвернулся, прикрыл рот рукавом, перетерпел приступ и распрямился как ни в чём не бывало.

— Ты что это, Гришка? — нахмурился Бутурлин. — Опять кхекаешь? Тебе, может, лекаря опять позвать?

— Да что вы, Пётр Кузьмич, помилуйте! — отмахнулся тот, пытаясь перевести дух. — Пустяки. Лекарь ведь уже смотрел. Ничего не обнаружил. Стало быть, простыл малость на сквозняке. К утру пройдёт, — он повернулся ко мне и улыбнулся во весь рот. — С возвращением, барин Салтыков. Без вас тут скучно было.

Я ничего ему не ответил. Почему без меня было скучно — я уже понял. Предшественник, судя по всему, был тем ещё «клоуном».

Но сейчас мои мысли были заняты другим.

Кашлем. До боли знакомым. Уже доводилось такой слышать, и не раз. Плохо, видать, лекарь его осматривал. Парень даже не подозревает, что дела у него плохи. Хотя в моём времени этот недуг уже научились усмирять. Здесь же он рискует промучиться с ним всю жизнь.

И таких, как Гришка, тут — тьма. Целая империя. Нет, целая эпоха, которая мрёт от болезней. Болезней, которые я в прошлой жизни умел побеждать.

И тут по мне будто ток пробежал. Вся растерянность и тревога, которые беспокоили меня последние несколько часов, разом отступили. Вместо них я испытал нечто иное. То, что я не испытывал уже десятки лет.

Азарт!

Я — нейрохирург с тридцатилетним стажем. Я знаю то, до чего наука доберётся через пару веков. Всё это у меня в голове. Уже готовое, проверенное. Может, не зря меня сюда зашвырнуло?

Да. Я переверну здешнюю медицину.

Не за день, не за год. Но переверну!

Глава 2

Я шагнул к крыльцу дома Бутурлиных и у самых ступеней замедлился. За спиной возился с баулом Гриша. Он всё ещё покашливал, и я решил, что присмотрюсь к нему позже, когда устроюсь в доме. Такие вещи второпях не делаются.

Прежде чем войти, мне хотелось ответить себе на один вопрос.

С чего начать?

Азарт азартом, а голова работала ясно и холодно. Так у меня бывало перед сложной операцией. Я уже знаю, что буду резать, но ещё не выбрал, по какому сценарию пойду. Хорошо, что это состояние вернулось ко мне вместе со всем остальным.

Знания у меня есть. А вот толку от них пока никакого. На мне висит репутация гуляки, и с такой репутацией мне даже блохастого кота перевязать не доверят. Сначала придётся вернуть себе имя. Причём вернуть так, чтобы имя это у людей связывалось с лекарским ремеслом, а не с трактиром Демута.

Мне нужна работа. И больные. Пока у меня нет пациентов, все мои знания лежат мёртвым грузом.

Работа даст признание и заодно подвинет вторую беду, денежную. Бутурлин обмолвился о долгах. Размера их я не знаю, но одно понимаю твёрдо: пока вишу нахлебником в чужом доме, я никто. Да и самому Петру Кузьмичу следует отдать долг за вызволение из съезжего дома.

Хотя есть забота поважнее денег. Руки.

Я сжал пальцы в кулак, разжал и осмотрел ладони с обеих сторон. Чужие пальцы, молодые, гибкие. Слушаются хорошо. Только помнят ли они хоть что-то из ремесла прежнего хозяина? Мышечная память могла и не перенестись сюда вместе со мной. Проверяется такое только делом, и до этой проверки я о своих возможностях ничего не узнаю.

Слишком много неизвестных. И решать их предстоит уже сегодня. За этой дверью начнётся новая игра. До сих пор я говорил с двумя людьми этого века: с надзирателем и с Бутурлиным. Теперь меня ждёт целый дом, где каждый помнит прежнего Михайлу.

От того, как я себя сегодня поставлю, зависит многое.

Я выдохнул, поднялся на крыльцо и вошёл внутрь.

После уличной сырости и смрада съезжего дома приятно было оказаться в таком уютном месте. Из глубины дома тянуло сдобным — должно быть, с поварни. Желудок свело. В него, похоже, давно не попадало ничего, кроме спирта.

Зараза. Так ведь и до язвы недалеко! Проверить себя я не могу, старый добрый ФГДС здесь изобретут нескоро, трубку не проглотишь. Вернее, первый эндоскоп уже представили за границей, но общество пока что это изобретение ещё не приняло. А случись перфорация — спасать меня тут некому. Сам себя я не прооперирую.

Выходит, здоровье в этом веке надо беречь ещё внимательнее, чем раньше. В той жизни за моей спиной стояла целая клиника. В этой можно рассчитывать только на себя.

Прихожую я разглядывал с любопытством. Горели свечи, в углу темнели образа, под ними теплилась лампадка. Если мои познания в истории не врут, такой угол держат в каждом дворянском доме.

Из комнат доносились голоса, детский смех и топот ног по половицам.

Навстречу нам уже спешила немолодая женщина в тёмном платье и чепце. Полную фигуру она несла легко, круглое доброе лицо выдавало тревогу. Я понял, что вижу хозяйку дома, и собрался.

— Пётр Кузьмич! Батюшки, насилу-то! — всплеснула она руками и кинулась было к мужу, но взгляд её тут же метнулся ко мне. Радости я в нём увидел не много. Куда больше там было опаски, к которой примешивалось облегчение. — И Михаил с тобой… Слава тебе господи. Живой, целый. Уже славно!

Имени её я не помнил. Некоторые имена всплывают в этой голове сразу, некоторые с задержкой, а другие и вовсе до сих пор таятся. Возможно, прежний Михайло и сам не утруждался запоминать, как зовут жену его благодетеля. Это вполне в его духе.

А обращаться как-то надо. В этом обществе по обращению меряют человека.

— Здравствуйте, госпожа, — проговорил я и слегка поклонился. — Благодарю за беспокойство.

Попал. Она приняла поклон благосклонным кивком, и я отметил себе правило на будущее. Когда не знаю имени или титула, выручат нейтральное слово и поклон. Просто и безопасно.

— Ну полно, Дарья Гавриловна, полно причитать, — проворчал Бутурлин, передавая Гришке трость. — Утомились мы, душенька, с самого утра на ногах. Вели на стол собирать.

Дарья Гавриловна. Вот и имя, спасибо Петру Кузьмичу. Так и буду собирать этот мир по крохам, из чужих реплик.