Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 216

Робек жил при больнице, поэтому достать его можно было в любое время, кроме тех дней, когда он бывал в отъезде. Открыл он на второй стук, в халате поверх исподнего, и волосы у него с одного боку стояли дыбом. Я сказал три слова. Он оглядел меня снизу вверх, потом сел на кровать, и я услышал, как у него скрипнули колени.

– Вон со двора, – выговорил он. – Немедля. Вон, и обоих!

– Куда вон, Михаил Михайлович? – уточнил я.

С Робеком советоваться есть смысл. Он в оспе разбирается ввиду своего опыта.

– В оспенный дом!

– Который на другом конце города. Мы повезём его туда на извозчике, а извозчик после нас повезёт седоков от заставы до Невского. – Я подождал. – Или он пойдёт домой. А дом у него в Свечном, при шорной мастерской, где на одном полу спят девять душ, и над ними хозяин с семейством. И назавтра он пойдёт за хлебом в лавку. И в церковь, потому что первая неделя поста. Вы этого хотите, Михаил Михайлович?

Он молчал. Нашарил ногой валенок, надел его, потом второй, и всё это время глядел в пол мимо меня.

– Я же видел эту дрянь, – сказал он наконец. – Не вашего мужика, не поймите неправильно. Я оспу видел, Михайло Алексеевич. В восемьдесят девятом году, на Камчатке, острог в шестьдесят дворов. Мы приехали туда прививать, и мы опоздали на месяц. Я вам не скажу, сколько там померло, потому что считать было некому. Так что не надобно мне объяснять, чего я хочу!

Недоспавший Робек, на удивление, был куда менее приветливым, чем обычно. Скорее слишком уж раздражённым.

– Тогда не гоните его, – сказал я. – И не берите к нам. Вынесите.

Он поднял голову.

– Как это, вынести? – нахмурился он.

– Задворки. Старая банька у ледника, что мы не топим с осени. От неё до ближнего окна саженей сорок, и ветер там от нас, я мерил по дыму. Топить баньку, положить его туда с бабой, приставить своих служителей, и к нам этих служителей не пускать вовсе. Своя посуда с меткой, свой котёл, своё платье, бельё жечь на месте. Через двор к баньке ходу нет никому.

– А ежели он помрёт?

– Тогда мы его схороним, и я сам буду глядеть, чтобы тряпьё сожгли, а не продали, – убеждал его я.

Робек встал, подошёл к столу и стоял над ним, упершись кулаками в столешницу.

– Фома Игнатьевич за одни дрова нас замучает, – проговорил он.

– Пусть мучает. Всё равно мы выше его, значит и решать нам, – ответил я. – А после он напишет ведомость своей рукой и подпишет своим именем, и в правлении прочтут, что смотритель Мариинской первым в столице отделил оспенного от здоровых. Он это любит.

Главный лекарь издал горлом короткий звук, вроде смешка.

– Топите баньку. Под мою подпись. – Он потёр лицо ладонями. – Что ещё? Вы ведь пришли не за одной банькой, у вас лицо человека, который припас второе.

– Дозвольте прививать.

Вот тут он и повернулся ко мне всем корпусом.

– Кого?

– Служителей, что пойдут к нему. Тех, кто ехал с ним в санях. Ближнюю к сеням палату. Двадцать душ для начала.

– Двадцать. – Робек сел обратно на кровать. – Михайло Алексеевич, вы у кого этому учились?

– У вас.

– У меня. – Он покивал. – Так повторите мне, чему я вас учил в ноябре. Слово в слово, будьте любезны.

Я повторил, и повторил честно, потому что деваться было некуда. Материя берётся с коровьего вымени либо с руки доярки. Прививка держится живой цепью, с плеча на плечо, каждый восьмой день. Оборвалась цепь, и всё дело кончилось. Реестр, кому, когда и с чьего плеча, обязателен. А зимой цепь не удержать, оттого до весны положено учиться и готовить.

– Где ваша цепь? – спросил Робек.

– Оборвалась в декабре.

– Стало быть, реестр у вас есть, ланцет есть, а прививать нечем. – Он развёл руками. – Вы мне предлагаете двадцать душ, и у вас на них ничего нет, ни капли.

– Фрола пошлю на Охту с рассветом. Он в ноябре нашёл нам корову, найдёт и теперь. Ему по коровникам ходить сподручнее, чем мне.

– Пошлите. – Робек оглядел свои ладони, потом сжал их. – А теперь второе, и слушайте, я это говорю один раз. Мне вы про коровью материю не рассказывайте, я ею руки протёр до костей ещё в молодые годы. Только на Камчатке мы ставили другую, человеческую, с оспенного гноя. И от неё мрут. Двое из ста, и бывает, что четверо. Я их хоронил своими руками, и родня стояла рядом и глядела на меня. Вы понимаете, к чему я веду?

– Понимаю. Мужик на улице этих двух прививок не различает.

– Мужик, ха! – хмыкнул Робек. – Да их и правление не различает. Их и половина лекарей столичных не различает, потому что для всех прививка одна, и от неё, всем известно, помирают. Вы поставите коровью двадцати служителям, у них вздуется пузырь и подымется жар на три дня, как ему и положено. А по больнице пойдёт слово, что лекарь Салтыков привил людей заразой, и они слегли. И вот тут вам никакой реестр не поможет.

Он был кругом прав, и это было хуже всего. Одно дело – наш пробный заход осенью. Там мы лишь щупали, как можно прививать людей, и как это воспримут. Всё прошло хорошо, никто не пострадал, но и народу там было не так уж много. Лишь одна улица, грубо говоря.

Тут ситуация иная.

– Есть и третье, – добавил Робек. – У вас в одном дворе станет ходить сыпь оспенная и сыпь прививочная. Через две недели у вас в листах будет каша, и никто, ни вы, ни я, не разберёт, кто от чего слёг. А в правлении спросят с меня, потому что казённых больных без дозволения прививать не велено.

– Оттого прошу пробу, – сказал я. – Не больницу. Двадцать душ, и все они те, кто и без того пойдёт к оспенному. У них выбор нынче простой. Либо пузырь на плече и жар на три дня, либо вот это самое, что сидит у меня на дровнях.

Выбор и в самом деле невелик. Прививка или, с очень высокой вероятностью, смерть.

Робек долго глядел мимо меня, в тёмное окно.

– Пишите порядок, – сказал он. – Нынче же, покуда никто не кричит. Как в январе писали, тем же слогом. Кто ходит к оспенному, тот не ходит более никуда. Платье особое, за порог в нём не выходить. Посуда с меткой. Бельё жечь. Прививать только тех, кто в списке, и всякого записывать с числом и часом. Я подпишу нынешним числом.

– Отчего нынешним?

– Оттого, Михайло Алексеевич, что бумага, писанная до случившейся ситуации, весит вдесятеро против бумаги, писанной после. – Он поднял на меня глаза, красные от свечи и недосыпа. – Этому я вас тоже учил, и вот это вы запомнили лучше прочего.

К четырём часам утра банька топилась. Фрол уехал на Охту в шестом часу, ворча про пост, про мороз и про то, что не хочет возиться с коровами посредь зимы.

Никитин сидел в лекарской над чистым листом и заводил реестр заново, и рука у него была быстрая. А я писал порядок, и на восьмом пункте у меня начали слипаться глаза. Я сунул голову в ушат с ледяной водой, чтобы дописать девятый.

В листе, что мы завели на Гущина, стояло всё по науке нашего лекаря Плетнёва. Привезён в шестом часу пополудни. Сопровождён женой на извозчике, извозчик найден и записан. Жар четвёртый день. Живёт при шорной мастерской купца Аникеева в Свечном переулке. Вчера был у обедни.

На этом последнем слове я и понял, что спать мне нынче не придётся вовсе.

Контактные, чёрт меня раздери… Сколько же людей уже успело с ним проконтактировать?

И главное прививать контактного, как и остальных подобных, в данный момент было невозможно. Благодаря Робеку я знал, что цепочка передачи «коровей оспы» прервалась не только у нас, но и у остальных лекарей Петербурга.

Другими словами, оспенный дом проблему не решит.

Зато её могу решить я.

Постепенно, своими методами.

Мы выехали в девятом часу, я и Никитин, в казённых санях. Уже стояло розовое утро, дым из труб шёл столбами, значит, мороз держался. Я вёз с собой пузырёк уксуса, кусок мыла, чистое платье в мешке и список из шести строк.

– Алексей Степаныч, – сказал я по дороге, – мы нынче с вами не лечим.

– А что делаем? – не понял Никитин.

– Торгуемся, – заявил я.