Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 20

И, к сожалению, с ним ещё и спорить не получится. Доказывать, оправдываться, ссылаться на знания, которых тут нет, означало проиграть на его поле. Значит, играть следовало иначе.

— Вы правы, Иван Георгиевич, — сказал я. Штосс аж вздрогнул. Не ждал он от меня согласия. — Метод и впрямь нигде не описан как должно. И верить мне на слово вы не обязаны. Поэтому проверьте сами!

Я протянул ему трубку.

— Что? — он уставился на свёрнутый лист в моей руке.

— Послушайте больного. Это недолго. Приложите широкий конец к его груди, а узкий к своему уху. Способ-то стариннейший. Вспомните того же Гиппократа — и поймёте, о чём идёт речь. Я лишь добавил трубку, чтобы слышать яснее. Если ничего не услышите, то первым соглашусь, что выдумал вздор. А коли услышите, тогда и рассудим, шарлатанство это или нет.

Штосс смотрел на трубку, как на змею, отчего мне даже пришлось сдержать смех. Я понимал, как мыслит мой оппонент, и именно поэтому заманил его в ловушку, из которой нет выхода.

Откажется слушать — получится, что он осудил то, чего не проверил, да ещё при свидетелях: пациенты нас прекрасно слышат. Для человека науки это позор хуже шарлатанства. А послушает, так услышит, и это подтвердит мою правоту. Авдеев дышит тяжело, хрипы у него стоят такие, что я их порой даже от двери слышу.

Он долго медлил. Потом, поджав губы, выхватил у меня трубку, будто делал мне одолжение, наклонился над Авдеевым и нехотя приставил широкий конец к его груди. Ухом приник к другому.

В палате стало тихо.

Я следил за лицом Штосса и читал его эмоции. Любой хороший врач со временем обучается такому навыку. Сначала читаешь пациентов, а потом начинаешь понимать любых людей по мимике, интонации, жестам.

Вот брови дрогнули. Вот Штосс замер, перестал изображать снисхождение. Затем переставил трубку ниже, сам, по своему хотению, и прислушался снова.

Получилось. Звук поймал его и не отпускал. Какие бы между нами ни были споры, но Штосс — лекарь. И любой лекарь на его месте испытал бы такие же эмоции. Впервые прослушать хрипы даже через простейший инструмент! Я даже в каком-то смысле завидую ему. Уже и не вспомню, как ощущал себя давным-давно в медицинском университете, когда впервые прикоснулся к больным…

Штосс отошёл от постели больного. Лицо его вернуло привычное желчное выражение, но что-то в нём уже надломилось.

— Слышно… — проговорил он против воли. И тут же спохватился. — Слышно бульканье. Это и без трубки понятно, больной плох.

— Без трубки вы услышали бы, что он плох, — согласился я. — А с трубкой услышали, что плох он справа внизу. А слева ему уже легче. На мой взгляд, это разные вещи, Иван Георгиевич. Теперь у нас есть знание, где именно сидит болезнь. С таким знанием и лечить можно вернее.

Штосс молчал. Трубку он всё ещё держал в руке и, кажется, не сразу это заметил. Потом сунул её мне обратно, резко, словно она жгла пальцы.

В коридоре за дверью раздались шаги. Мимо палаты прошёл Карл Фёдорович Мейер с фонарём. Видимо, делал последний обход. Он скользнул взглядом по нам двоим, по трубке в моей руке, по склонившемуся Штоссу, помедлил полмгновения. Потом, ничего не сказав, двинулся дальше.

Свидетель появился и пропал, не проронив ни слова. Но я знал, что Мейер слышал наш разговор. И чем это для нас обернётся — неизвестно.

Ситуация неудобная, но я обязан был попробовать. Испытать свой прибор, чтобы далее оказать пациенту профессиональную помощь.

— Это вам с рук не сойдёт, — тихо сказал Штосс, и в голосе его уже не было прежней уверенности, осталась одна злость. — Трубочки, бумажки… Тьфу! Я за вами слежу, Салтыков.

— Следите на здоровье, — парировал я. — Лишний внимательный глаз больным на пользу. Я вам это уже говорил.

Он развернулся и вышел из палаты.

Я постоял, переводя дух.

Победил я или нет, сказать было трудно. Штосс ушёл ни с чем, проверка обернулась против него. И самое главное — Мейер это видел и слышал. Но человек этот не из тех, кто отступает. Он лишь сменит подход.

Ладно. Поживём — увидим. А сейчас у меня на руках больной, и я наконец знаю о нём то, чего не знал ни один лекарь этого века.

Когда шаги Штосса стихли в конце коридора, я вернулся к Авдееву.

Он смотрел на меня снизу испуганными глазами. Перепалку лекарей над своей головой он слышал всю, а больному это не на пользу.

— Не тревожься, — сказал я ему. — Лекари меж собой всегда спорят, дело житейское. А тебе я нынче помогу так, как раньше не умел. Лежи смирно и делай, что скажу.

То, что дала мне трубка, стоило всей перепалки со Штоссом. Я теперь знал расположение болезни в груди Авдеева точно, будто заглянул внутрь. Справа внизу лёгкое забито густо, мокрота стоит там, как вода в канаве, и сама не уходит. Слева повыше уже чище. И с этим знанием я мог сделать то, на что в этом веке не хватало ни лекарств, ни приборов.

Помочь телу избавиться от застоя своими силами.

Да, никаких антибиотиков и прочих лекарственных средств у меня под рукой нет. Можно сыскать некоторые вещества на складе у Шульца, но этого в данном случае будет мало.

Достаточно в очередной раз обратиться к законам физики. К обыкновенной механике — закону притяжения. Порой гравитация лечит лучше всяких лекарств.

Что стоит, то надо заставить течь, а что течёт, то выйдет с кашлем!

— Перевернись-ка на левый бок, — велел я. — Вот так. А теперь я тебя малость свешу.

Я подложил пациенту под левый бок свёрнутое одеяло, приподняв нижнюю половину груди, и устроил его так, чтобы больное правое лёгкое оказалось выше. Методика эта старая и называется она — постуральный дренаж.

Застоявшаяся мокрота под собственным весом потянется вниз, к верхним дыхательным путям, откуда её можно вытолкнуть кашлем. В этой эпохе такое не практикуется по одной простой причине: люди не знают, на какой бок положить. А я знал, потому что слушал через импровизированный стетоскоп.

— Лежи так и дыши, как скажу. Носом вдыхай медленно, до самого низа груди. А выдыхай через губы, будто свечу тушишь. Только медленно и долго, понял? Ну, начали! Вдох…

Авдеев задышал, неловко поначалу, потом ровнее. Я держал ладонь у него на спине и чувствовал, как ходит под ней грудная клетка.

— Хорошо. Ещё. И ещё, — командовал я.

После десятка вдохов я сложил ладонь лодочкой и принялся мягко обстукивать ему спину над больным местом, снизу вверх, частыми лёгкими хлопками. Приём этот лекарям известен и помимо меня под названием «поколачивания». Только колотили они наугад, а я бил точно над застоем. Дрожь от хлопков идёт вглубь и стряхивает мокроту со стенок.

— Что ж вы меня так колотите, ваше благородие? — просипел Авдеев, но без обиды, скорее с удивлением.

— Лечу я тебя. Терпи. Сейчас кашлять захочется — ты не держи, кашляй на здоровье.

И верно. Через минуту такой обработки Авдеева скрутило кашлем, глубоким, надсадным, и он отхаркнул в подставленную тряпицу густой комок мокроты. За ним второй, третий.

Зрелище неприятное, но я наблюдал с удовольствием. Ведь моё лечение развернулось строго по плану. Застой пошёл наружу. Лёгкое начало освобождаться.

— Полегчало? — спросил я.

Авдеев прислушался к себе, осторожно вдохнул.

— А ведь и впрямь… — голос его всё ещё был хриплым, но в нём стало больше чистоты. — Продохнуло… Дышать-то вольготнее стало, барин!

— То-то. Лежи теперь на этом боку, отдыхай. Поутру повторим, затем то же самое после обеда и вечером. Дня три так будем делать. И хворь эту из тебя обязательно вытрясем.

Я укрыл пациента и ещё несколько минут послушал, как он дышит. Стало лучше, но переломный момент ещё не настал. До выздоровления далеко, но теперь у меня есть все шансы спасти его от неминуемой гибели.

Свёрнутый лист бумаги остался у меня в кармане. Забавно получается. Этой бумажке — грош цена, а на деле стоит она дороже всего моего футляра с инструментами. Ведь с помощью неё я вернул себе медицинский слух!

С этой мыслью я и собрался домой. День выдался длинный, а назавтра меня ждали дела, которые слушанием лёгких не решить. Шпага, долг, процентщик с Большой Мещанской, к которому давно пора было наведаться.