Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 197

– Вот. Извольте. Про ампутацию говорится. Тут оборот, я его так и сяк верчу…

Готье пробежал абзац глазами и перевёл с листа, ровно, и я не услышал ни единой запинки.

Штосс выслушал. Сел. Велел читать сначала.

Уходил я под их голоса. Немец спрашивал, француз отвечал, и оба уже забыли про меня начисто.

План мой шёл, как по маслу.

Утром я отправил Виллие пакет: поимённый счёт служителей с двумя захворавшими, описание заколоченной двери и таблицу перевода моей шкалы в реомюровы градусы, оттиснутую начерно. Ответа я не ждал и не получил. Знал я, что письмо он мне не пришлёт.

Этот человек отвечает делом или молчанием, третьего у него не водится.

А через день грянуло то, чего я ждал и к чему уже привык.

Не первый раз эта беда случилась. Но я точно знал, что в последний. Ведь как раз сегодня я задумал разобраться со своим врагом раз и навсегда.

Мейер, как и всегда, вызвал меня к себе. На столе лежала бумага.

Ну, разумеется, Званцев! Кто же ещё? Он уже этих доносов на целую книгу написал.

Только на этот раз адресат стоял такой, что у меня свело скулы. Враг на этот раз подставил нож прямо к моему горлу.

Лейб‑хирургу Виллие. Лично.

«…долгом почитаю донести, что в скорбных листах Мариинской больницы значится ныне болящим некий иностранец Готье, лихорадкою одержимый, коего до сих пор всякий день видели на ногах, за книгами и в добром здравии. Из чего следует, что лекарь Салтыков вносит в казённые листы людей здоровых, и коли так, то какова же цена прочим его листам, ведомостям и счетам, кои он представляет начальству…»

Я дочитал и положил бумагу.

Бил он метко, как никогда прежде. Не в бельё, не в солому. В числа. В единственное, чему верит человек, от которого зависела теперь вся моя работа. Докажи Званцев, что один мой лист лжёт, и все мои листы разом делались мусором. И пари, и счёт служителей, и ковельский список.

Лишусь всего.

– Это копия, – проговорил Мейер устало. – Подлинник он понесёт сам, я так полагаю. Ищет случая передать. Голубчик, я ведь предупреждал. По каждому пункту у него опять правда. Француз ваш и вправду не болен, это я вижу без всякой трубки. Не стану лезть в ваши дела, но всё же…

– Не болен, – согласился я. – В листе его нет, Карл Фёдорович. Поглядите сами. Он записан у меня не болящим, а переводчиком при больнице, на жалованье, и запись эта сделана в день его прибытия. Хворает он для города, а для бумаги он работник. Вы не так поняли.

Мейер уставился на меня поверх очков долгим взглядом.

– Для города, стало быть. – Он покачал головой. – Когда‑нибудь, голубчик, вы доиграетесь со своими комедиями. Но нынче, выходит, лист чист, и донос его бьёт мимо. Пойдёте к Робеку?

– Нет, – улыбнулся я. – Пойду к Званцеву.

Нашёл я его в коридоре у канцелярии, на всегдашнем его месте, и попросил на два слова в пустую перевязочную. Он вошёл со своей полуулыбкой, и по тому, как охотно вошёл, я понял, что подлинник при нём. Ждал меня. Хотел поглядеть на моё лицо перед тем, как понесёт.

– Чем обязан‑с?

От этого вопроса, признаться честно, мне сразу же захотелось накинуться на него и задушить. Но я сдержался. Задушить‑то я его задушу, но не буквально.

– Бумагу вашу я читал. – Я затворил дверь. – Ту, что для Якова Васильевича. Слог ваш узнал, вы в нём один такой на всю больницу.

– Опять вы про бумаги‑с. – Он вздохнул с сожалением. – Я уж говорил вам, я бумаг не пишу. А ежели кто и написал, стало быть…

– … имел усердие. Помню. – Я вынул из‑за пазухи сложенный лист и положил на перевязочный стол. – Тогда почитайте и вы. Тоже усердие, только чужое.

Он взял. Развернул. И я глядел, как он читает, потому что зрелище это стоило всех моих трудов.

Читал он показание Тихона Ковалёва. Писанное собственной рукой переписчика, с того самого дня, как тот явился ко мне с больной дочерью. Кто нанял принимать мои письма у ворот. С какого месяца. По сколько платили за штуку. Сколько писем передано и куда отнесено. И имя нанимателя, выведенное посреди листа крупно, с нажимом. А внизу свидетельство по всей форме, рука брата моего, чиновника Канцелярии Министерства юстиции, с числом.

Эту бумагу я заготовил заранее. Как раз на этот случай.

Полуулыбка сходила с его лица медленно. По частям. Сначала с глаз, потом с углов рта, и под ней оказалось лицо усталого немолодого человека, которого я видел впервые.

– Это… – Он облизнул губы. – Это писано со зла‑с. Наветы прислуги…

– Это писано в декабре и засвидетельствовано в январе. – Я говорил тихо, потому что кричать тут было незачем. – Перехват чужих писем, Николай Андреевич. Год с лишним, за плату, чужими руками. Это уже другой разбор. Выговором дело не кончится. Место, звание и дело в присутствии. И суд вы этот не выиграете. Вы человек по бумагам учёный, вы сами знаете, чем такое кончается.

Он стоял и глядел на лист. Пальцы его взялись за край стола.

– Чего вы хотите? – спросил он наконец, и «‑с» из его речи пропало, как не бывало.

– Прошение об отставке. Вашей рукой, нынче, по собственному желанию, по расстроенному здоровью, как угодно. Отдадите Робеку до вечера. – Я забрал показание со стола и сложил. – Тогда эта бумага останется лежать, где лежала год. А ваша бумага для Якова Васильевича отправится в печь, и о ней не узнает никто. Даю слово.

– А ежели нет?

– А ежели нет, обе бумаги завтра лягут рядом. Моя у Робека и во врачебной управе, ваша у меня в столе. И разбирать их станут вместе, – я поглядел ему в глаза. – Я вам в коридоре обещал прогноз, Николай Андреевич. Вот он и сбылся. Вы сделали свою лучшую пакость и своей же рукой напомнили мне о моём обещании.

В перевязочной стояла тишина. За стеной, в палате, кто‑то мерно стонал, и стон этот казался мне сейчас единственным звуком на всю больницу.

– Здоровье моё… и вправду расстроено, – выговорил Званцев. Медленно, пробуя каждое слово, как пробуют лёд. – Служба в заразном месте… не всякому по силам.

– Вот и напишите так. Уж писать вы, благо, умеете. Тут сомнений нет.

Он пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

– Вы ведь даже не спросите, за что я вас так. С самого начала…

– Не спрошу. – Я убрал лист за пазуху. – Мне ваши причины без интереса, Николай Андреевич. Мне интересны были только полторы сотни солдат, которых ваша бумага могла бы прикончить. А ваши мотивы… Оставьте при себе.

Я и так давно догадался, в чём дело. Обыкновенная зависть. Нежелание видеть рядом человека, который с молодых лет достигает больше, чем Званцев за всю свою жизнь.

Дверь затворилась. Прошение легло на стол Робека в тот же вечер, и Робек подписал его, не задав ни единого вопроса, из чего я заключил, что он сам этого момента ждал очень давно.

А назавтра я сидел у Мейера.

– Некоторое время назад, – проговорил он наконец, – меня обвинили в неполноте скорбных листов. По доносу. Я тогда две недели не спал, всё перебирал, кто. – Он снял очки. – И вы тогда лишь намекнули, но я долгое время не мог в это поверить. Это ведь он и был, голубчик?

– Он, Карл Фёдорович.

– И вы это знали ещё осенью, когда он на вас писал.

– Догадывался. Слог у него один.

Мейер протёр очки, надел, и руки его чуть подрагивали.

– Стар я стал для этих ваших войн, – сказал он. – Одно скажу. За всё время нашей с ним работы я о нём ни одного злого слова не промолвил. И жалею об этом первый раз в жизни.

Теперь отомщены все. И я, и Мейер. И, признаться, от бумажных войн я уже и сам устал. Пора отвлечься на другие дела.

И таковые у меня имелись.

Как раз в этот день кубы мои сдвинулись с мёртвой точки. Двое посланных воротились порознь, и рассказы их сошлись в главном. Кубов на разорённой винокурне три. Два побиты дурно, в лом, а третий цел по тулову, только горловина мята и лужение съедено.

Казённый пристав за весь лом и за третий куб разом просит смешные деньги, потому что покупщика не было с осени. Торг назначили на следующей неделе.