Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 187

Восемь. Одиннадцать. Я перелистнул назад, к записям приёма, и стал сличать номера саней, которые он, слава богу, тоже записывал, потому что был канцелярист до мозга костей.

Одиннадцать человек, сданных в Ковеле, ехали в четырёх санях. Восемь человек, оставленных в Пинске, ехали в трёх санях, и двое из них были в тех же санях.

Сверял я это, чтобы понять, как мог распространиться сыпной тиф.

Хворь не сыпалась по обозу как попало. Она шла гнездом, от саней к саням, от соседа к соседу, ползла вдоль каравана медленно и неотвратимо, и след её лежал в этих столбцах ясно.

Вот тебе, брат Андрей, и бумага. Зараза пришла в Мариинскую не из воздуха её палат. Она приехала за тысячу вёрст, и приехала по именам, с числами и по саням.

– Ефим. А до Ковеля были горячечные?

– Не было, Михайло Алексеич, – он ответил сразу, не заглядывая в лист. – Обмороженные были, животом маялись многие, а горячих не было ни одного. Я оттого и помню, что мы это между собой поминали, дескать, слава богу, лихорадки нет.

– А после Ковеля начались.

– Пошли. – Он всё же заглянул в лист, для точности. – Первый такой больной появился на третий день после Ковеля. А там и покатилось.

– Что было в Ковеле?

Ефим задумался, и я видел, как он честно перебирает в памяти всё подряд, чтобы не соврать.

– В Ковеле нам людей подсадили, – сказал он. – Партию, душ тридцать. Их вели с этапом, из острога, а как война, велено было их с нашим обозом до места довезти. Худые все, чёрные, в лохмотьях. Наши ещё ворчали, что их к нам суют, тесно стало.

Из острога…

Вот теперь всё ясно. Хоть местные этого и не понимают.

Тюремная горячка. Так её здесь и зовут, и зовут верно, потому что живёт она там, где люди сидят в тесноте, в одном белье, годами. Тридцать человек из этапного острога подсадили к солдатам в тесные сани, и вместе с ними в обоз села вошь.

Вошь. О вреде которой никто не знает.

А дальше по санной цепочке, от соседа к соседу, судя по датам, три недели, тысяча вёрст, и вот она лежит у меня в пристройке и жжёт больше сотни человек.

Я поглядел на него. Давеча он писал письма за неграмотных и обещал выучить безногого гвардейца буквам, а нынче сидел передо мной и своими руками подводил меня к тому, откуда пришла беда, потому что записывал в дороге всё подряд, как приучил его отец‑процентщик.

– Ты мне это своей рукой напиши, – велел я. – Отдельным листом. Что до Ковеля горячечных не было. Что в Ковеле подсажена этапная партия из острога числом около тридцати. Что первый горячечный оказался на третий день после Ковеля. И даты, Ефим, даты крупно! Это твоя бумага дороже золота станет.

– Напишу, – он потянулся за пером, и рука его на полпути потянулась к шее.

Почесал под воротом. Коротко, не глядя на меня.

Я сидел и смотрел на эту руку.

– Ефим…

– Что, Михайло Алексеич? – Он уже обмакнул перо.

– Давно чешешься?

Он поглядел на меня с недоумением, потом на собственную руку, и на лице его мелькнуло виноватое выражение.

– Так, а кто ж не чешется? Мы месяц в одном платье. Оно и в бане было, перед праздником ваш Фрол нас гонял… – Он неловко улыбнулся. – Мылся я, ей‑богу мылся, и брился, всё как велено.

– Рубаху расстегни.

Он расстегнул. Пуговицы шли туго, пальцы у него были плохо гнущиеся, обмороженные в дороге, и я успел заметить, что при этом он дышал чаще, чем следовало человеку, который просто расстёгивает ворот.

Я поднял свечу.

И тут же поставил её обратно на стол, потому что рука у меня дрогнула.

Значит, и здесь беда. Человек, который так старательно помогал мне в больнице и писал письма вместо других, пострадал.

И у меня нет теперь никаких гарантий, что он выживет.

Глава 4

Сутки я к Ефиму Скопину толком и не подходил, потому что больница в те дни жила как осаждённая крепость, за ним следил Никитин и докладывал мне трижды в день. Пятого января я наконец выкроил себе час и пошёл в пристройку сам.

Мы уже знали его диагноз. Это было очевидно ещё со вчерашнего дня, когда я увидел сыпь.

Он всё же заразился тем же самым тифом.

Ефим лежал в дальнем углу, за рогожей, у самой печи, и когда я подошёл, он не спал.

– Считаешь?

– Считаю, Михайло Алексеич, – он повернул ко мне голову. Лицо у него за два дня осунулось, глаза блестели сухо, на скулах появились красные пятна. – Балки считаю. Одиннадцать штук. И сучки на четвёртой балке, их семь. Мне без счёта лежать тяжко, я к цифири привычный. Вот ведь удивительно, так паршиво, что даже видеть будто лучше стал. Раньше бы эти балки даже не разглядел.

Бредит? Возможно. Но пытается держаться в сознании.

Я присел на чурбак у его изголовья, взял запястье. Пульс частил, сто десять, но наполнение покуда держалось. Смерил жар. Тридцать девять и шесть.

– Михайло Алексеич. – Ефим дождался, пока я уберу градусник, и поглядел на меня своим близоруким прищуром. – У меня к вам просьба. Только вы не серчайте.

– Говори прямо. Я от просьб больных редко серчаю, – ответил я.

– Расскажите мне мою болезнь наперёд. – Он сказал это спокойно. – По дням. Что за чем пойдёт, где самое худое место и по каким приметам вы сами глядеть станете. Мне так легче будет. Я когда дорогу знаю, мне и ехать не страшно. А страшно мне, когда везут незнамо куда и молчат.

Всякому другому больному я ответил бы утешением. Этому утешение было бы обидой.

– Хорошо. Только уговор: я говорю всё как есть, а ты за это слушаешься меня во всём и не геройствуешь. По рукам?

– По рукам.

– Тогда подай лист. Тебе же с бумагой легче.

Он слабо улыбнулся и вытянул из‑под изголовья свою тетрадь и огрызок карандаша. Писать я стал сам, крупно, а он глядел, как я пишу, и это его успокаивало лучше всякого опия.

– Гляди. Хворь твоя идёт по расписанию, как почтовая карета, и расписание это я знаю. Первые дней пять она разгоняется. Жар растёт всякий день, голова болит, ломает спину и ноги, глаза наливаются. Это у тебя уже было и почти прошло, нынче у тебя день пятый. На четвёртый‑пятый день выходит сыпь, сперва на груди и животе, после на руках. Она вышла вчера, стало быть, едем по расписанию, и это, как ни чудно звучит, добрый знак. Хворь, которая идёт по своим дням, понятнее той, что петляет.

– Вот как… Значит, и в болезни можно найти добрые знаки, – сказал Ефим. – Что потом?

– Потом самое долгое. Дней с пятого по девятый жар стоит стеной, высоко, и не спадает ни утром, ни вечером. Это плато… – я поймал себя на слове из своего века и тут же исправился, – это ровное место, там ничего меняться не будет.

– Вот об этом, кажется, я уже слышал, – кивнул он. – Господин Мейер что‑то говаривал на эту тему. О здоровье сердца беспокоился, но я не понял почему.

– Карл Фёдорович чрезвычайно опытен, – кивнул я. – Так и есть. Когда болезнь уравняется, сердце уже будет работать на износ. Жар сам по себе человека не убивает, он его выматывает. А вот сердце, которое дней десять гонит кровь вскачь, устаёт, как ямщицкая лошадь. Потому я стану слушать твоё сердце дважды в день и считать твой пульс вот по этим часам, и потому тебе нельзя вставать. Вовсе. Всякий раз, как ты встаёшь, ты гонишь свою лошадь в гору. Так понятно объясняю?

– Понятно, Михаил Алексеевич. Ой… А я вчера вставал, – честно сказал Ефим. – По нужному делу, сами понимаете.

– Знаю. Больше не встанешь – для того есть судно, и стыдиться тут нечего: тут все свои, – я записал в лист. – Едем дальше. День девятый, десятый, одиннадцатый. Самое дно. Жар может подняться выше сорока, и придёт то, чего ты, Ефим, не бойся заранее, а просто знай. Помрачение. Ты станешь заговариваться, можешь не узнать меня, можешь увидеть то, чего нет.

– С ума сходить начну? Боже, а отчего же это?

– У этой хвори голос такой, она говорит через человека всякий вздор. Так вот, это не ты сойдёшь с ума. Это жар говорит, а ты в это время будешь спать глубоко‑глубоко. А после про эти дни ничего не вспомнишь, и слава Богу.