Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 17

Парные пистолеты держат не для войны, а для одного-единственного рокового часа за городом. И чистят их дворяне сами. Такое дело никому не доверишь.

Эх, хорошо ещё, что Сергей ввязался в дуэль с холодным оружием, а не на пистолетах. В противном случае ему бы повезло меньше. К моему появлению в этом мире он был бы уже мёртв.

Я постоял в дверях, прикидывая, с чего начать разговор. Просьбу обдумал ещё на лестнице и держал её наготове. Может, кому-то на моём месте было бы совестно осуществлять задуманное. А задумал я своего рода обман. Но обман этот во благо. Да и другого пути не вижу.

Придётся рискнуть.

— Сергей Петрович, — позвал я. — Дело у меня к вам. И, признаюсь, не из приятных для моей гордости.

Он поднял голову. В глазах мелькнуло знакомое уже мне выражение: неприязнь. Мы с Бутурлиным сегодня один раз уже словесно сцепились. И, очевидно, я начал Сергею надоедать.

— Излагайте, — сказал он сухо.

— Враги у меня в этом городе заводятся быстрее, чем друзья. Сами, думаю, знаете, отчего так выходит, — я выдержал его взгляд, не пряча глаз. — Рано или поздно кто-нибудь из них додумается позвать меня к барьеру. И вот тут выходит скверно. Стрелять я ещё не разучился, а вот клинок руки забыли начисто. Опозорюсь, не сделав и выпада.

— А мне-то какое до этого дело? — буркнул Сергей.

— Опозорюсь я не один, поскольку нынче живу под вашей крышей, — в ход пошёл мой главный аргумент.

С дуэлями в Российской Империи дела обстоят неоднозначно, поэтому моя легенда звучит убедительно. С одной стороны, такого рода столкновения запрещены законом. Но, как правило, дворян это не останавливает.

Господа больше боятся прослыть трусами, нежели преступить закон империи.

Сергей отложил ветошь. Я видел, как он переваривает услышанное. Он явно не ожидал от меня такого.

— И чего вы хотите? — уже с интересом спросил он.

— Час вашего времени. Вы военный, клинок знаете, как я свои ланцеты. Покажите мне основы. Стойку, защиту, пару выпадов. Чтобы я хоть на ногах удержался, если дойдёт до дела.

Я замолчал, дал ему время. Нужно, чтобы он решился сам, без нажима. Тут ведь есть своя тонкость. Если я буду просить снисхождения, давить на жалость — он откажется из одного презрения. Но я и не думал унижаться, это не в моём стиле. Я пришёл к мастеру за мастерством, и отказать в этом человеку, живущему под одной крышей, военному было бы мелочно. А мелочным Сергей не был, при всей своей ко мне неприязни.

— Странный вы человек, Салтыков, — он выдавил кривую ухмылку. — То бутылками кидаетесь, то фехтованию учиться надумали. Непредсказуемость вас не красит.

— Дело не в этом, — коротко ответил я. — Просто вздумал поумнеть. Иль это грешно, по-вашему?

Сергей, как я и ожидал, не сдержался.

— Идёмте в залу, — поднимаясь, вздохнул он. — Покуда светло. Только уговор! Свалитесь — и я вас поднимать не стану.

— И не подумаю сваливаться, — улыбнулся я.

В зале он снял со стены две учебные рапиры, с тупыми пуговками на концах. Одну бросил мне. Я поймал её и сразу почувствовал, до чего чужая в руке эта вещь. Тело держало клинок неловко, пальцы не помнили хвата. Мышечная память тут не спасёт. Предшественник, похоже, фехтованием никогда не занимался, а уж я и подавно. Что ж, тут притворяться и не придётся: неумение моё будет выглядеть настоящим.

— Становитесь, — велел Сергей. — Боком ко мне, не грудью. Грудь бережём, её протыкать сподручнее всего.

Он показал стойку, и я повторил нарочно коряво. Он поправил, я повторил снова. Голос его, когда он объяснял, переменился, ушла язвительность, осталось дело. Человек на своём месте всегда звучит иначе.

— Теперь выпад, — сказал он. — Смотрите. С задней ноги толчок, рука прямая, корпус за рукой. Вот так.

Он шагнул вперёд, выбрасывая руку, и рапира свистнула в воздухе.

И вот тут случилось то, чего я ждал.

На вершине выпада, когда корпус его вытянулся за клинком, Сергея перекосило. Лицо его вмиг побелело, дыхание сорвалось, рапира клюнула остриём в пол. Он схватился левой рукой за правый бок и осел, привалившись плечом к стене.

Я был рядом, поэтому подхватил его раньше, чем Сергей успел упасть.

— Сядьте, — мой голос переменился. Тренировка закончилась. И я, наконец, могу перейти к тому, чего добивался. — Вот сюда, к стене. Глубокие вдохи не делайте. Дышите коротко и часто, легче будет.

— Пустое, — выдавил он сквозь зубы. — Само пройдёт. Отпустите.

— Не пустое, — я уже не спрашивал и не уговаривал. — Сергей Петрович, я лекарь. Я это с порога видел, всю неделю мне ваша рана в глаза бросалась. А теперь и вы перестали притворяться. Дайте посмотреть. Здесь и сейчас. Без отца, без матери, без чужих глаз. Об этом не узнает никто. Даю слово.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его боролись ярость и боль. Однако боль побеждала. Лоб его покрыла испарина, та самая, которую я заметил ещё час назад. Губы его побелели.

— Никто? — переспросил он хрипло.

— Я уже дал слово. Что увижу, то останется между нами.

Несколько мгновений он держался за остатки гордости. Потом коротко, через силу кивнул и начал расстёгивать мундир.

В этом и заключался задуманный мной обман. Убедить Сергея, что мне требуется помощь в постижении военного дела. Я знал, что в таком вопросе он не мог отказать.

И потому я намеренно заставил его совершить одно болезненное движение. Чтобы Сергей Бутурлин показал мне, как ему плохо, и согласился на помощь.

И то, что я увидел под повязкой, мне совершенно не понравилось.

Рана была на правом боку, между рёбрами, узкая и глубокая, след от хорошего клинка. Снаружи её затянуло корочкой аккуратно. Кожа вокруг набухла, начала лосниться. И самое ужасное — она отдавала тем нехорошим багровым оттенком, который я знал по сотням своих больных.

Я тронул пальцами края раны, предельно мягко, но Сергей тут же зашипел. Под кожей чувствовалась горячая припухлость, а из-под корочки, стоило надавить, проступила мутная капля.

Картина сложилась сразу. Полковой лекарь сделал ровно то, что велела наука эпохи. Свёл края, наложил чистую корпию, дал ране закрыться снаружи. А она закрылась только сверху. Внутри, в глубине, остался гной. Или, как его тут часто зовут — дурная материя. И выйти ей некуда, она копится, разжигает воспаление и отравляет кровь.

В моё время это назвали бы нагноившимся раневым каналом с затёком. Здесь это назвали бы антоновым огнём, когда стало бы поздно.

— Кто вас перевязывал в последний раз? — спросил я.

— Полковой. Третьего дня. Сказал, заживёт.

— Неправильно заживёт, — отрезал я. — Снаружи рана закрылась, а внутри гноится. Корочку эту надо снять, дать дурному выйти и впредь держать рану открытой, чтобы заживала из глубины наружу, а не наоборот. Иначе через неделю-другую сляжете с горячкой, и тогда уже не до полка вам будет.

Сергей дёрнулся при слове «полк». Я отметил это, но виду не подал.

— Больно будет? — спросил он, и в этом вопросе впервые не было ни вызова, ни язвительности. Он уже говорил со мной не как гвардеец, а как пациент. И разница между этими людьми для меня — колоссальная.

— Будет, — честно сказал я. — Но терпимо. Зато к ночи полегчает. Ради этого стоит пережить эту боль.

Инструменты были при мне, в футляре. Я теперь стараюсь носить их с собой всюду. Сейчас я как раз в том положении, когда мне нельзя упускать ни одного больного. Должна быть готовность оказать помощь в любом месте и в любое время.

Я достал зонд, ланцет, корпию, попросил у Сергея что покрепче из буфета.

Мы заперлись в зале, и я приступил к работе.

Сначала прокалил ланцет над свечой, протёр инструмент и руки хлебным вином, как делал у купца, и под недоумённым, но уже молчащим взглядом Сергея вернулся к ране.

В первую очередь размочил корочку, тронул зондом канал.

Ага! Нашёл. Вот оно — место, где под кожей податливо и горячо. Затёк прятался ниже самого пореза, как я и думал.