Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 167

– Пришёл, – сказал он вместо всякого приветствия. Но с явным облегчением.

– Веди, – так же сухо ответил я.

Он повёл, и на лестнице, спиной ко мне, выговорил то, что репетировал, надо думать, весь последний час.

– Кого звать, я тут не знаю. Сосед указал лекаря с Литейной, тот сидит при нём сейчас. А я… – Он запнулся на ступеньке. – Я про твою записку получил. И в канцелярии слышал. Про суд твой. Помоги, Михайло. Сын у меня там.

Сын. Стало быть, племянник у меня.

Мы вошли в спальню. Посреди комнаты, среди нераспакованных сундуков, стояла дорожная люлька, у люльки сидела женщина в платье, прямая, как струна, а над люлькой склонился человек в очках, с лекарским ларцом у ног, и в руках у него я увидел то, от чего у меня свело скулы.

Ланцет. Он готовил ланцет.

– Доктор Гольц, – представился человек, не разгибаясь. – А вы, полагаю, родственник? Не мешайтесь, сударь, дело решённое. Дитя измучено поносом, соки его внутренние находятся в возмущении. Отворим кровь, дадим маковых капель, понос запрём, и к утру, даст Бог…

– К утру вы его похороните, – твёрдо сказал я.

Вот тут уже даже при всём уважении к лекарям прошлого терпеть я это не могу. Племянника надо спасать.

В комнате стало тихо. Жена Андрея подняла на меня глаза, сухие и огромные. Я уже был у люльки и глядел на племянника, которого видел первый раз в жизни.

Мальчишка месяцев девяти лежал тихо. Слишком тихо для больного младенца. Глаза запали, а взгляд был мутным. Родничок на темени втянуло ямкой. Губы сухие, в трещинах. Я тронул кожицу на животе, собрал её двумя пальцами в складку и отпустил. Складка осталась стоять, как стоит она на перележавшем яблоке.

Он даже не заплакал от чужой холодной руки. Только повёл головой.

Всё, что мне требовалось знать, я узнал за эти полминуты. В моём веке такого мальчишку уже везли бы в палату и ставили капельницу. Здесь капельницы не было. Здесь был я вместо врача‑педиатра. А вместо капельницы – самовар и соль.

– Давно понос? – спросил я женщину.

– Четвёртый день, – голос у неё был спокойный, она изо всех сил старалась держаться. – В дороге ещё началось. Вчера с утра… – она сглотнула, – вчера с утра пелёнки сухие. Совсем. И плакать перестал. Кричит, а слёз нет.

Вот отчего они гнали к столице раньше срока, какой сулил отец. По зимнику с хворающим младенцем всякий день в пути страшнее предыдущего, и они торопились довезти его до города, где есть лекари.

Сухие пелёнки. Плач, при котором нет слёз. Она, сама того не зная, назвала мне два самых страшных признака из всех возможных.

– Сударь. – Гольц выпрямился и глядел на меня поверх очков со всем сожалением учёного человека. – Я лечу больных уже двадцать лет. Понос надобно запереть, тут всякий младенец…

– Понос его не убивает. – Я говорил тихо, потому что кричать над этой люлькой было нельзя. Но кричать, признаться, очень хотелось. – Его убивает сухота. Поглядите на него. Из него четвёртый день выходит вода, а внутрь почти ничего не входит. Родничок провалился, кожа стоит складкой, мочи нет со вчерашнего утра. В нём воды осталось на донышке. Отворите ему кровь, и вы отнимете последнее. А маковые капли… – я поглядел на его ларец, – маковые капли младенцу в таком состояние остановят не понос, а дыхание. И никто это даже не заметит, потому что случится это во сне. В такие ситуациях родители потом говорят, мол, отмучился.

– Это неслыханно. – Гольц побагровел. – Молодой человек, вы кто таков, чтобы…

– Он мой брат, – сказал Андрей от дверей.

Сказал негромко, но так, что в комнате всё решилось. Гольц поглядел на него, на меня, сложил свой ланцет и стал собирать ларец, бормоча про новомодных и про то, что он умывает руки и просит опосля не пенять.

Когда дверь за ним закрылась, я снял сюртук и засучил рукава.

– Теперь слушайте меня оба. Хоронить его я не дам, но и чуда не обещаю. Работать будем всю ночь, все трое, и работа простая. Елизавета… – я запнулся, потому что имя слышал от отца, а отчества её не знал.

– Елизавета Карловна, – подсказала она, и даже тени удивления не было в её голосе. Ей было не до того, знает ли деверь её имя.

– Елизавета Карловна. Грудь он берёт?

– Берёт и тут же… всё обратно.

– Пусть так. Грудь не отнимать, давать помалу и часто. А промеж груди будет вода. Андрей, мне нужен самовар, соль и сахар. И чистая ложка, самая малая, какая в доме есть.

Пока грелся самовар, я развёл в штофе кипячёной воды соль и сахар. Соли самую малость, на половину напёрстка, сахару вшестеро больше, размешал и попробовал сам. Чуть солоно, чуть сладко.

В моём веке этому раствору учили каждую мать в каждой деревне мира, и спас он больше детей, чем все больницы, вместе взятые. Соль держит воду в теле, сахар помогает соли пройти в кровь, вот и вся премудрость. Копейка цена ей, и оттого никто в неё не верит.

– Поить будем с ложечки, – сказал я. – По одной. Каждые пять минут, по часам. Больше нельзя, вырвет, и всё насмарку. Меньше нельзя, не успеем. Всю ночь, ложка за ложкой, покуда он не начнёт мочиться. Как пойдёт моча, так и скажу вам, что он будет жить.

– По часам, значит… Ладно, я понял, Михаил, – кивнул Андрей.

Он подвинул кресло к люльке, достал карманные часы, положил перед собой на сундук и открыл крышку. И я понял, что счёт ложек этой ночью можно никому не поручать. Андрей точно справится.

Первую ложку мальчишка взял вяло, половину пролил. Вторую тоже. На пятой распробовал и зачмокал, и Елизавета Карловна тут же то ли вздохнула, то ли выдохнула.

– Пьёт, – прошептала она.

– Пьёт. Значит, драться намерен, – ответил я. – Наше дело продолжать.

Ночь пошла ложками.

Пять минут, ложка. Ещё пять минут, ещё ложка. Андрей следил за стрелкой и объявлял вполголоса когда подавать. Жена его подносила ложку, а я сидел рядом и через каждые полчаса щупал родничок, собирал кожу в складку и глядел, скоро ли она расходится. Свечи догорали, их меняли. Где‑то на середине ночи Елизавета Карловна начала клевать носом, и мы с Андреем отправили её лечь, и дальше ложку подавал он сам.

Смотреть на это было странно, но по‑своему приятно. Мой брат, человек‑ведомость, сидел над люлькой в мятом сюртуке и работал ложкой с той же вымеренной точностью, с какой правил свои бумаги. Ни одной ложки он не пропустил и не поспешил ни с одной.

– Сто двенадцатая, – сказал он в четвёртом часу.

А в начале шестого мальчишка завозился, сморщился, и по спальне поплыл самый обыкновенный дух, по которому в моём веке дежурная сестра, не глядя, говорит «пошёл на поправку».

Я развернул пелёнку. Мокро.

– Ну вот, Андрей Алексеич, – усмехнулся я. – Гляди. Запоминай это художество. Как видишь, жить будет!

Андрей уставился на мокрую пелёнку. Потом сел обратно в кресло, и плечи у него опустились разом, будто мешок с камнями с его плеч спустили.

К восьми утра дитя взяло грудь и удержало её. Поплакало после, в голос. И со слезами!

А это уже хорошо. Умирающее дитя плакать не будет.

Значит, я всё же справился.

После мы с Андреем уселись на кухне, оба уставшие, и пили чай с калачом, который Гришка, посланный домой с запиской, привёз вместе с моей одеждой.

За окном серело утро. В спальне спали все трое, дитя, мать и приставленная к ним девка, а нам с Андреем спать было уже поздно. И в то же время ещё рано. Есть такой час. Кто дежурил в больницах, тот уж точно его ни с чем не спутает.

– Как его звать‑то хоть? – спросил я. – Племянника моего.

– Алёшей. – Андрей грел ладони о чашку. – В честь батюшки.

– Алексей Андреевич, стало быть. – Я отхлебнул. – Солидно. Пелёнку свою он нынче отстоял, как иной чиновник доклада не отстоит.

Андрей усмехнулся. Криво, устало, но усмехнулся, и я отметил про себя, что вижу это чуть ли не в первый раз.

Потом он долго молчал, вертел чашку, и я его не торопил. Я ждал этого разговора с самой начала. С момента, когда он попросил меня о помощи. И ещё я знал, что разговор этот он должен начать сам.