Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 163

Договаривать он не стал. Тут этого и не требовалось.

– И последнее, господа, – сказал я, поскольку нужно было поставить жирную точку в этом деле. – Раз уж речь зашла о заинтересованных лицах. Прошу занести в протокол. Платы от вдовы Гагиной я не брал и впредь не возьму ни копейки, под чем и подписуюсь нынче же. А затем прошу присутствие рассудить простую вещь. Я от её здоровья не получаю ничего. Кто и что получает от её безумия, присутствие видит само. Оно сидит вот на этом стуле.

Деверь открыл было рот, но ничего не сказал.

Итог подвели к четырём часам. В учреждении опеки отказать. Вдову надворного советника Гагину признать в здравом рассудке и полной памяти. Оба же свидетельства, сходство коих усмотрено, отослать во врачебную управу для надлежащего рассмотрения.

Последняя строка была особенно страшна для Красовского.

Он столкнётся с моей контратакой. И урон по репутации получит очень серьёзный.

Я оглянулся на дверь. Человек деверя, стоявший до того у стены, боком выбрался в коридор и притворил её за собою. Пошёл докладывать. К вечеру Аристарх Модестович будет знать всё.

Ну и пускай знает. Пусть посидит с этим до утра.

Гагина, поравнявшись со мной у дверей, выговорила одними губами.

– Спасибо вам, господин лекарь. Мы с вами ещё встретимся. И обязательно ещё поговорим.

А Фёкле Савельевне я на улице поблагодарил отдельно.

– Вы же приходить не хотели, – напомнил я.

– Не хотела, – согласилась купчиха. – А вы, батюшка, ушли тогда и не давили. Я и подумала, что ежели нынче смолчу, то в третий раз такую бумагу напишут уже на кого помоложе. – Она поджала губы. – Пущай он теперь сам поживёт с такой бумагой. Как я пожила!

Прямо‑таки мысли мои читает.

Вот и всё. Справедливость восторжествовала. По крайней мере, пока что.

Но война на этом явно не закончена.

Кроме того…

Есть и ещё одна сторона, с которой я так до сих пор и не начал разбираться.

Домой я возвращался в сумерках, но день ещё не кончился.

По дороге я велел завернуть на Сенную. Четвёртый день после операции, самое время глядеть послеоперационную рану Карпа Силыча.

Рана меня порадовала. Фитилёк тянул всякую гадость наружу что положено, жара не было, антонов огонь в гости не пожаловал. Живот стал мягкий, и это значило, что кишка его выжила и работает.

– Ветры‑то пошли на другой день, барин, – доложил Карп со значением. – Уж простите за срамоту, но даже мужики слушать приходили!

В этом весь Карп Силыч. Такого заявления я за всю жизнь не слышал, а потому не стал сдерживать смеха.

– Рад, что идёшь на поправку.

– А я тут это… – Он посопел. – Наказом вашим торгую помаленьку.

– Как это торгуешь?

– А так. Мужики приходят про килу спрашивать, а я им про свою боль рассказываю. Подробно, как велено. Двое уже за бандажами пошли. – Он слабо ухмыльнулся. – Выходит, я теперь заместо вашего голоса!

Вот уж точно. Главное, чтобы бандажами не перетягивались все подряд. А то знаю я Карпа. Поди теперь от любой болячки всем будет эти бандажи советовать!

К мастерской за Литейным я выбрался только назавтра, к полудню.

Внутри было тесно. По стенам висели слуховые рожки, от громадных, в локоть, до малых, костяных. У окна стоял токарный станок, а за верстаком работал спиной ко мне худой человек лет тридцати пяти, в кожаном переднике.

Он обернулся прежде, чем я успел поздороваться. И готов поклясться, шагов моих он не слышал.

– Господин Салтыков, – сказал Шамшев.

Сразу догадался. Хоть я ещё и не успел представиться.

– Он самый. А вы, стало быть, Порфирий Данилович.

– К вашим услугам. Я вас, признаться, жду с самого протеста. – Он отложил резец и оглядел меня с живейшим любопытством. – Ну‑с. Браниться приехали?

– Приехал сказать, что читал ваше апрельское прошение. Всё, до последней строки. И про втулку вашу читал.

Вот этого он не ждал.

– И что же вычитали?

– Что вы дошли до этой трубки сами. Своей головой. И по бумагам дошли раньше меня.

Он глядел на меня добрых полминуты, и любопытство в его глазах менялось на что‑то другое.

– Однако, – проговорил он наконец. – Я, сударь, к брани готовился. Речь заготовил, недели две её точил, как точат ножку у рожка. А вы мне её всю испортили! – Он усмехнулся, но тут же посерьёзнел. – Тогда и вы извольте выслушать. Я ведь вам писал. Дважды, в октябре. Излагал про апрельское прошение и спрашивал, откуда взялась ваша трубка. Во втором прибавил, что ежели вы дошли своим умом, то я первый сниму шапку. Ответа не было ни на одно.

– Я ваших писем не получал. Ни первого, ни второго.

– Куда ж они делись? Я слал с посыльным, в дом Бутурлиных. Мальчишка сказывал, отдал у ворот человеку из дворни.

У ворот. Человеку из дворни…

Я перебрал в уме нашу дворню и ни на ком не остановился. Зато остановился на другом. Кто‑то чужой знал, когда к нашим воротам ходят посыльные, и умел брать чужие письма так, что свои того не замечали. Работа была вкрадчивая и аккуратная.

Думать об этом следовало после.

– Письма наши кто‑то съел, Порфирий Данилович, – усмехнулся я. – Но не беспокойтесь, я разберусь кто это сделал. А нынче послушайте, что должно было стоять в ответе.

И я рассказал ему то, чего не рассказывал никому. Что сердце стучит низко, как кулаком в стену, а дыхание шумит высоко. Что сплошное дерево несёт низкий звук и глушит высокий, а пустой канал делает наоборот. Что втулка его ничего не запирает, она выбирает, какому звуку идти к уху.

Он слушал так, как не слушал меня ни один коллега или ординатор из прошлой жизни. Потом схватил мел и стал писать на верстаке, быстро и криво.

– Низкому дерево… высокому воздух… – бормотал он. – Сколько лет я это на ощупь искал. Вы мне сейчас глаза вставили, сударь!

Правду я рассказал ему по двум причинам. Так он скорее пойдёт на примирение. Кроме того, человек передо мной с добрыми намерениями. Пусть знает, как правильно пользоваться этим прибором. Оттого же и пациентам в будущем будет лучше.

– А вы дошли до втулки своей головой, раньше всех остальных, – заключил я. – Стало быть, квиты.

Мы помолчали. А затем мастер сказал то, чего я от него и ожидал.

– Протест я заберу, – сказал Шамшев буднично. – На той неделе и заберу. Негоже двум мастерам собачиться через канцелярию, когда письма их ест кто‑то третий. – Он прищурился. – Только вы не обольщайтесь. Бумагу заберу, а тягаться мы всё равно станем. Трубки я буду точить лучше ваших, потому что иначе не умею. И покупатель нас рассудит.

– Вот и славно. Тягайтесь. А я начну с заказа.

– С заказа? – удивился он.

– Мне надобен ваш лучший слуховой рожок. Для одной глухой купчихи, которая вчера выиграла мне присутствие.

Шамшев поглядел на меня, и в глазах его мелькнуло что‑то живое.

– Первый заказ от соперника. Это по‑нашему, сударь. Будет ей рожок. Такой, что шёпот станет слышать.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и твёрдая, вся в дереве.

Обратно я ехал и ловил себя на том, что улыбаюсь. Впервые за эту осень у меня завёлся не враг, не завистник и не проситель. У меня завёлся соперник. Человек, которого надо обгонять.

И могу сказать прямо. Для дела это полезнее дюжины покровителей. Покровители дают деньги. Соперник даёт скорость и азарт.

Вечером я заперся у себя и разложил на столе всё своё хозяйство.

Реестр прививок Никитиновой рукой, тетрадь варок, печатные листки, ответ Робека, безымянную книгу в кожаном переплёте, у которой уже была первая глава уже была.

Мы с Шамшевым дошли до одной вещи двумя разными дорогами. Он ухом и руками, я памятью из другого века. И вышло у нас одинаково, до последней втулки. О чём это говорит?