Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 156

Где он её добыл, гадать не приходилось. Все трубки на свете выходят из одних рук, из мастерской Силы Гордеича, а Сила Гордеич пишет всякий заказ в тетрадь, с именем и числом. Ежели Шамшев покупал трубку, в тетради остался след.

Завтра я эту тетрадь прочту.

Одно я знал уже нынче, и знал твёрдо. В Департаменте мне этого человека не одолеть. По казённым числам он первее меня, и всякий чиновник, который удосужится прочесть апрельское приложение, скажет то же самое. Воевать с ним бумагами значило проиграть.

Стало быть, разговаривать нам предстояло не через Департамент.

А лично.

Уснуть после такого нечего было и пытаться. Я достал чистый лист, обмакнул перо и приступил к работе. Стал делать то, что делал раньше.

История болезни, которая здесь зовётся скорбным листом.

Другими словами, я решил подвести итоги и понять, что происходит в моём окружении.

Только больной в этот скорбный лист на этот раз вписался необычный. Сверху я вывел «Салтыков Михайло Алексеев сын», подумал и приписал в графу жалоб одно слово. «Враги».

А дальше пошло по порядку, как я привык разбирать любую запущенную болезнь. Сколько очагов, где сидят и чем каждый грозит.

Нужно было всё подытожить.

Очаг первый. Хинное дело.

Некто Сычёв разливал труху по склянкам и ставил на них наше с Лемке ворованное клеймо. Жалоба подана, и дело это уголовное, про подделку и обманную торговлю. Улики собраны, лавочник повязан распиской, а сам Сычёв в бегах, и бегством своим служит мне лучше, чем служил бы показаниями. Судить его будут небыстро, канцелярия скоро работать не умеет. Зато искать его теперь станут казённые люди, а те, кто его прятал, начнут суетиться. На эту суету у меня поставлен Гришка.

Очаг второй. Гагина.

Красовский написал бумагу, что вдова слаба рассудком, а деверь её под эту бумагу требует опеки. Не над вдовой, разумеется. Над вдовьиными деньгами. Тут дело не уголовное, тут будет освидетельствование, и глядеть станут не бумаги, а живого человека. Живой человек у меня здоров, я его смотрел сам. Стало быть, воевать предстоит не за истину, а против подписи Красовского, которая покуда весит больше моей.

Очаг третий. Трубка.

Господин Шамшев объявил моё изобретение своим. И это вовсе не суд. Это спор в Департаменте, где не глядят ни людей, ни улик, а изучают слова в документах. Смотрят числа. И числа тут, как я нынче выяснил, играют против меня. Его бумага апрельская, моя октябрьская, а того, что оба мы дошли до одной вещи каждый своей головой, ни в какую графу не впишешь.

Я отложил перо и поглядел на свой лист.

Три очага, три разных присутствия, три разных языка. В одном говорят уликами, в другом живым человеком, в третьем датами. И везде мне надобно поспеть лично, потому что передоверить некому.

А потом я увидел на этом листе то, ради чего, собственно, и стоило его писать.

Первый очаг и второй это один и тот же человек. Красовский платит за труху и Красовский же подписал бумагу на Гагину. Он держит меня в клещи, с двух сторон разом, и сам нигде не стоит. Но в этом и слабость его. Два дела, сведённые вместе, покажут одну руку. Порознь каждое можно замять. Вместе они хоронят подписавшего.

А третий очаг в клещи не входил.

И вот он‑то тревожил меня сильнее первых двух. С подлецом воевать просто, подлец предсказуем, он бьёт из‑за угла и чужими руками. А тут стоял человек, который сделал мою вещь сам, раньше меня, и нынче искренне считает вором меня самого.

Такого из‑за угла не возьмёшь. К такому придётся выходить лицом.

И потому план у меня созрел на все эти дела. План сложный и комплексный.

Но я с ним однозначно справлюсь!

Назавтра ввечеру за мной прислали карету. Её я узнал сразу, это уже происходит не в первый раз.

Раз подъехала эта карета, значит мне пора повидать Веженскую. Продолжить разбираться с её сифилисом и теперь уже малярией.

Дорогу эту я знал уже наизусть, до последнего поворота, хоть и находился в темноте, с повязкой на глазах.

Осмотр вышел короткий, и это к лучшему. Приступ отгорел накануне и прошёл по расписанию, мягче прежнего. Язвы на лице затягивались, новых не высыпало, ела больная за двоих, и одышка из её речи ушла. Тело её делало свою работу, моё дело было не мешать.

– Сколько ещё? – спросила Веженская, когда я убирал трубку.

– Два приступа. Самое большее – три. В первых числах декабря начну гасить хиной, и к Николину дню поставлю вас на ноги.

Про себя я добавил то, чего ей знать было незачем. Счёт этот был у нас с нею второй. Первый сломал её родственник Викентий своими пятью дозами хинина, влитыми разом. Убить не убил, а лихорадку придавил, и болезнь отлежалась в крови три недели, да поднялась снова. Оттого и тянулось всё дольше задуманного. Отравитель умудрился навредить мне сильнее, чем я полагал.

– К Николину дню, – повторила она, и по голосу я услышал, что она улыбается. – Запомню, доктор. За мной ведь должок, вы не забыли?

– Такое не забывается.

Внизу, на лестнице, меня дожидался Илья Богданович. Тот старший родственник вдовы, кто пытался её вылечить. И добра желал ей только он один.

С той страшной ночи, когда он послал за приставом и впервые назвал мне своё имя, деверь Веженской переменился к лекарям круто. Нынче он держал свечу сам и сам же отворил передо мною дверь в залу.

– Уделите четверть часа, Михайло Алексеевич, – попросил он.

Мы сели в холодной зале, при одной его свече.

– Викентий под стражей, – начал он без предисловий. – Дело пошло в Уголовную палату, а там оно протянется годы, вы это знаете лучше моего. Родня от него отступилась вся. Я к нему не поеду и передач слать не стану. – Он помолчал. – Вот, собственно, и все новости. А теперь возьмите.

На стол легли ассигнации. Сто рублей.

– Это сверх уговора, – сказал я.

– Это не плата, – отрезал он. – Плату вы получили. Это… – он поискал слово и не нашёл. – Возьмите, и всё тут.

Я взял. Отказом тут оскорбляют.

Да и тем более всё было по честному. Сколько я пережил с этой вдовой… Нет ничего зазорного в том, чтобы взять сверх платы. Тут особый случай.

Он посидел, глядя на свечу. И я уже понял, что четверть часа просил он не ради ассигнаций.

– Спросить хочу, – выговорил он наконец, трудно. – Я ведь подле неё всё время стоял. Каждую неделю в этом доме бывал. Гляжу, ей хуже да хуже, и всё принимал за болезнь. А вы пришли и в несколько вечеров всё сразу поняли. – Он поднял на меня глаза. – Как же так, сударь? Что ж я за слепой такой? Почему же я не понял, что её травят!

Утешать его было нечем, да он бы утешения и не принял. Такому отвечают правду.

– Вы не слепой, – сказал я. – Тут никто бы не увидел. Запомните, Илья Богданович, как оно устроено. Травит чаще всего всегда свой. Всегда тот, кому верят, кого не проверяют и на кого не думают. Чужого к питью не подпустят, чужого видно. А свой стоит у самой постели, и оттого он невидим. Не глаза ваши виноваты. Проблема в том, что вы доверяли этому человеку. А без доверия семьи не бывает. Вот и получается замкнутый круг.

Он слушал, наклонив голову, и желваки у него ходили.

– Ничего, впредь… Впредь я буду внимателен. Угляжу.

– Углядите. – Я поднялся. – Потому что теперь будете знать, куда глядеть. Питьё и еда только из кухни и только своими руками. Посуда её отдельно. И всякого, кто входит к ней в комнату, помните поимённо. Не подозревайте, просто помните. Этого довольно.

– Благодарствуйте, сударь. За неё и за науку.

Обратно я ехал в темноте и думал вовсе не о Веженских.

У меня самого теперь проблем навалом. Три очага, как я отметил сегодня утром. И со всеми тремя надо разбираться.

Науку, которую я только что преподал Илье Богдановичу, пора было применить к самому себе.

А потому я запланировал встречу с мастером.