Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 149

Память моя молчала. Я глядел на родного брата и не знал о нём почти ничего. Ни голоса его прежде не слышал, ни того, чем он когда‑то рассорился с бывшим Михайлой.

– Господа, простите великодушно, – произнёс он, кланяясь всем разом. – Врываюсь без предупреждения, в дорожном, в чужой праздник. Услыхал у ворот, что нынче Михайлов день, и не совладал с собою. Пётр Кузьмич, батюшка вам кланяется.

– Андрей Алексеевич! – Барон уже шёл к нему с распростёртыми руками. – Да какое там предупреждение! Садись, брат, к столу!

Брат поглядел поверх барона на меня. Прошёл через всю столовую и обнял, как положено, при всех, и рука у него на моей спине лежала твёрдо.

– С днём ангела, Михайло, – сказал он громко, для стола.

Потом отстранился, придержал меня за плечи и оглядел с головы до ног, не спеша. Улыбнулся.

– Переменился, – проговорил он тихо, одному мне. – Крепко переменился, братец. Мне о том отец писал, да я не верил.

Он помолчал ровно столько, сколько надобно, чтобы я расслышал следующее.

– Ты уж дай гостям догулять, а после мы с тобою потолкуем наедине. Нынче же. Разговор у меня к тебе давний и недоговорённый.

Барон отдал нам свой кабинет и ушёл спать, хлопнув меня по плечу так, что я едва не сел.

Свечей Андрей зажигать не велел, обошлись двумя. Он сел в кресло у стола, вытянул ноги и с полминуты молчал, приходя в себя после дороги. Пыль с воротника он так и не стряхнул.

Потом рука его сама собой потянулась к столу.

Он подвинул подсвечник на палец влево, выровнял с ним по одной черте чернильницу. Взял стопку бароновых бумаг, обстучал её о столешницу и положил ровно углом к краю.

Я смотрел на эти руки и запоминал. У отца была своя привычка, он в трудную минуту отбивал пальцами «раз‑два‑три». Старший сын взял себе другую. Ему надобно, чтобы вещи стояли по линейке.

Перфекционист.

– Хорошо тут у них, – сказал Андрей. – Тепло. Дом живой.

– Живой.

– Ты сколько уж у Бутурлиных?

– С начала лета.

– Долго. – Он поглядел на меня. – Ты нигде дольше трёх месяцев не жил, Михайло. Тебя отовсюду выносило.

Первый пробный камень. Я его принял и не поморщился.

– Выносило. А тут прижился.

– Вижу. – Андрей помолчал. – Батюшка мне писал про тебя дважды. В первом письме коротко, что ты в лекарях и что это, по его мнению, дурь. Во втором подлиннее. Он там пишет, что был у некоего Сабурова и слышал о тебе отзыв.

– Какой?

– «Дельный лекарь, да покою от него никакого». – Андрей чуть двинул подсвечник обратно. – Батюшка приписал внизу, что хвалы в этих словах не расслышал. Но и худого не расслышал тоже. И что за тобою такого прежде не водилось.

Он произнёс это ровно, как читают справку.

– Я, признаться, дважды перечёл, – прибавил он. – Не поверил.

– А нынче?

– А нынче сам гляжу на тебя.

Он и правда глядел. Внимательно, спокойно, и злости в этом взгляде я не находил вовсе. Читать этого человека было трудно.

– Ты в штате?

– В штате. Мариинская, на Литейной. Триста рублей в год.

Он сосчитал прежде, чем я договорил. У человека, который весь век просидел над ведомостями, это выходит само собой.

– У меня письмоводитель получает лишь чуть меньше тебя, – сказал Андрей.

– Знаю. Но есть ещё приработок. Частная практика, да ещё дело с аптекарем на паях.

– На паях. – Андрей поднял бровь. – Ты и слово‑то это прежде не выговаривал.

Он потёр глаза ладонью, устало.

– Погоди. Я не за тем приехал, чтобы тебя экзаменовать. Хотя, признаюсь, собирался.

– Так о чём же хотел поговорить?

– Хвощинский помер, – сказал он.

Имя это мне не говорило ровным счётом ничего. Память предшественника на нём даже не шевельнулась. Зато рука Андрея на футляре замерла и больше не двинулась.

Спросить «кто это?» я не мог. Такой вопрос выдал бы меня с головой.

Я взял бокал и сделал глоток. Выигрывал время.

– Когда? – спросил я как можно суше.

– В августе, в Москве. – Андрей глядел на свои выровненные предметы. – Хоронили пышно, весь город съехался. Ты, я думаю, и не слыхал.

– Не слыхал.

– Ну да. Тебе‑то что.

Он сказал это ровно, без нажима, и оттого получилось хуже всякого упрёка.

Я молчал и ждал. В моей прошлой жизни я перевидал довольно больных, которые приходят с одним, а говорить хотят про другое. Тут лучше не задавать лишних вопросов. Подождать, и человек такой сам заговорит.

И Андрей заговорил.

– Ты хоть помнишь, где мы с тобой сидели в тот вечер? – спросил он вдруг. – В какой комнате.

Вот тут я понял, что вляпался.

Он не рассказывал мне историю. Он её проверял. И проверял ровно тем способом, каким проверяют человека, притворяющегося, будто забыл.

– Помню плохо, – сказал я. – Я тогда много чего помнил плохо.

Ответ вышел удачный. Он был правдой в моём положении и враньём в положении Михайлы, и различить это со стороны не мог никто.

Андрей усмехнулся углом рта.

– Да уж. Учитывая, какой ты образ жизни вёл… Не удивлён, что не помнишь. Ну хоть ответил честно.

Он выдержал паузу, а затем заговорил, глядя не на меня, а в тёмный угол за моим плечом, и говорил он так, будто эту речь заготовил заранее.

– В зелёной гостиной мы сидели. За большим столом. Народу было душ двадцать, и все не последние в Москве. Батюшка сидел напротив и молчал, потому что уже сказал тебе «нет» и повторять при чужих не желал. А ты, братец, глядел на меня. Через весь стол глядел. Единственный раз в жизни ты на меня так смотрел. Будто молил о помощи.

Он помолчал.

– И я встал, помнишь? – продолжил он.

Я не шевелился. Ждал, чем закончится эта история. На этот раз алкогольное прошлое моего предшественника сыграло мне на руку. Я мог оправдаться его беспамятством.

– Я сказал при них при всех, что ручаюсь за брата. Что он взялся за ум, доучится и станет человеком, и что за это отвечаю я, Андрей Салтыков. – Он наконец повернул ко мне лицо. – Мне тридцать три года было. У меня, кроме имени, ничего за душой не имелось. Ни капиталов, ни чина настоящего. Одно имя, – Он развёл руками, коротко. – Вот его я на стол и положил.

Я слушал, и внутри у меня, наконец, начала складываться полноценная картина.

В моём двадцать первом веке слово «поручился» означало подпись под чужим кредитом, дело неприятное, но поправимое деньгами. Здесь оно означало другое. Здесь у чиновника без состояния и без родни весь капитал состоял в том, верят ему на слово или нет. Верят ему, и он растёт, потому что за него просят, его рекомендуют, ему дают дела. Не верят, и он до старости переписывает чужие бумаги в углу.

Андрей поставил на кон единственное, что у него было. И поставил не за себя. За бывшего Михайло.

Непонятно пока что только, о чём идёт речь. В чём же предшественник перед ним провинился.

Но, чувствую, скоро я это узнаю.

– И через неделю ты всё это спалил, – сказал он. Голос у него не поднялся ни на волос. – Это ты тоже не помнишь?

– Ты знаешь, как я жил тогда, – поддерживал легенду я. – Выскажи уж всё до конца. Вижу, что у тебя накипело. Заодно и мне напомнишь. Чтобы я точно знал, чем тебя обидел.

– Разумеется, – кивнул Андрей. – Ты всё попортил. Не через месяц, Михайло. Не через полгода. Через неделю. Проигрался, устроил свару, дошло до полиции, и к утру про это знала вся Москва. Я, признаться, тогда даже удивиться толком не успел.

Я сидел и держал лицо.

Ощущение было гадкое, ни с чем не сравнимое. Меня отчитывали за поступок, которого я не совершал, но совершило его вот это самое тело, эти руки, эта фамилия. И оправдываться было нечем.

И в эту самую секунду внизу закричали.

Кричала Дарья Гавриловна. Я тут же рванул вниз.

По лестнице я шёл через две ступени.

В столовой стулья были отодвинуты, гости сбились в кучу, и посреди этой кучи Митя изо всех сил колотил ладонью по спине младшего брата.

Николенька стоял прямо и не издавал ни звука.