Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 144

– Щёлоком… – Он передёрнулся. – Ироды!

– Не ироды. Скорее из‑за отчаяния такое придумывает. Хватаются за то, что жжётся. Им кажется, что раз жжётся, значит действует. – Я поглядел в окно. Мой квартал приближался. – И последнее. Дозвольте мне при случае осмотреть Софью Аркадьевну. Под любым предлогом, хоть от мигреней. Я хочу сам поглядеть, что там после десятых родов, тогда и разговор наш станет точнее.

Карета встала у бутурлинских ворот. Балуев сидел, не двигаясь, и молчал так долго, что кучер успел дважды кашлянуть на козлах.

– Я ведь к вам шёл, стыдом давился, – сказал он тихо. – Думал, вы меня высмеете либо срамником сочтёте. А вы мне… – Он не нашёл слова и просто взял мою руку двумя своими, как тогда, в аптеке. – Вы мне жену вернули, вот что. Я ведь уже почти решился на знахаркин отвар, пять рублей, эка невидаль!

– Рад, что смог вас отговорить, – кивнул я. – Не благодарите.

– Нет. Слушайте, господин Салтыков. Я человек не последний, в департаменте моё слово вес имеет, и в клубе имеет, и кой‑где повыше. Ежели вам когда понадобится доброе слово в нужном ухе, дверь ли отворить, бумагу ли подтолкнуть, вы только моргните. Это не в уплату, не вздумайте. Это по гроб жизни.

Я шёл к дому и думал, что из всех наград этого дня балуевская, пожалуй, будет подороже иных. Доброе слово надворного советника в нужном ухе. В городе, где против меня уже воюют чужими руками, такие вещи ценятся на вес хины.

А наутро я решил, что обороняться мне надоело.

Мысль эта дозревала давно, со вчерашней кареты, где Балуев предлагал мне двери и уши. Они бьют по мне из‑за угла, чужими руками, трухой и подмётными письмами. А я всё отбиваюсь, обнуляю их ходы и жду следующих. Так войну не выигрывают. Так её только продлевают.

Пора было бить в ответ, и бить тем оружием, какое в этом веке уважают.

Законом.

К Лемке я приехал до полудня и с порога выложил своё.

– Адам Васильевич, готовим суд. Всерьёз, с бумагами. Хватит грозиться. Пора действовать, – заявил я.

Лемке поглядел на меня поверх очков, молча ушёл за перегородку и вернулся с укладкой, которую выставил на прилавок с некоторой даже торжественностью. Он, оказывается, ждал этого разговора и собирал улики так, как собирает только немец, обиженный всем сердцем.

– Извольте. – Он выкладывал по одной. – Склянки поддельные, три от болящих и одна купленная вами при свидетелях, с распискою лавочника, что продана таким‑то числом. Оттиск клейма кривой, я велел зарисовать оба рядом, наше и воровское, разница видна и слепому. Объявление наше в Ведомостях с пробою, печатано прежде подделки, выходит, подделывали они заведомо. И тетрадь варок с нитками, по коей всякую нашу склянку я отличу под присягой.

– Годится для начала, – кивнул я. – Кого в свидетели?

– Лавочник, конечно же. Куда он денется, уже распискою повязан. Ещё приказчик, что склянку для хозяйки брал. И проба сама, её можно хоть в присутствии показать, при чиновниках. – Лемке снял очки. – Одного не хватает, герр Салтыков. Ответчика. Сычёв ваш сбежал, а судить пустое место закон не умеет.

– Вот про Сычёва сейчас и будет. – Я обернулся к дверям. – Гришка! Заходи, рассказывай господину аптекарю, что мне утром рассказал.

Гришка вошёл, стянул шапку и заговорил дельно, по‑своему обстоятельно. Я ещё третьего дня, после никитинской поленницы, велел ему послушать, что говорят про Сычёва в тех дворах, где Гришку знают. Дворня, извозчики, кухарки. Тот мир, куда ни мне, ни Лемке ходу нет, а Гришке там всякая дверь отворена.

– Сычёв этот, вишь, барыга дровяной! – докладывал Гришка. – Мелкий, из тех, что на чужом угле греются. Свои его не жалуют, говорят, продаст за полтину. И вот что дворня сказывает, барин. Откуда у него деньги завелись, никто не ведает, а завелись ведь! В начале осени долги раздал, шубу справил. А к нему на двор ходить стал человечек один. Чистенький, в тёмном, из приказных. Дворня его промеж собой «Сударем» прозвала, потому как говорит чудно, всякое слово с довеском. Придёт, мол, и цедит. Любезнейший‑с. Расстараемся‑с.

Лемке медленно повернул голову ко мне. Говорок этот мы оба нынче узнали бы из тысячи. Из всех людей, кого я знаю, так говорит только Званцев.

Тут явно его работа.

Красовский нанял Званцева, а Званцев – Сычёва. Прямо‑таки пирамиду какую‑то строят! Целая сеть, и чем больше она становится, тем труднее будет с врагом разобраться.

– Ты это всё откуда взял? – усомнился Лемке. – Дворня ж много чего наплести может. Наверняка сочинили!

– Обижаете, Адам Василич. – Гришка приосанился. – Я с тамошним извозчиком, с Евсеичем, в трактире полвечера просидел, за мой счёт, между прочим. Евсеич этот Сычёва возил и терпеть его не может, потому что тот его обсчитал! Такие всё помнят, у таких память злее купеческой книги.

– Я тебе этот поход в трактир компенсирую, – пообещал я. – Дальше рассказывай.

– А один раз, – продолжал Гришка, понизив голос, – видали и другого. Барина. Приехал в санях без гербов, а сам важный, осанистый, лицо гладкое, сытое. В дом к Сычёву не входил, тот сам к нему в сани нырял, с поклонами. Кухарка тамошняя божится, что барина этого она прежде видала. Ещё у прежних своих господ.

– Что‑то ещё о нём говорили? – уточнил я.

– Да. Лекарь он! Барыня его к себе звала, когда мигрени беспокоили. По салонам, говорит, лечит, по богатым домам, от Мойки до Фонтанки все ему знакомы.

От Мойки до Фонтанки… Слово в слово, как мне его описывали когда‑то. Аристарх Модестович Красовский, салонный лекарь и по совместительству собиратель подписей.

Документов, нацеленных против меня.

Вот теперь мне всё ясно, уже и догадки строить не имеет смысла.

Красовский платит. Званцев носит деньги и приказы. Сычёв разливает труху по склянкам и ставит ворованное клеймо. Труха ложится на прилавки, и по городу ползёт слух, что хина Лемке и Салтыкова пустая. Всё по чину, всё чужими руками, и все руки в перчатках. Одна беда. Перчатки оставляют следы не хуже пальцев, надо только знать, где глядеть.

Теперь мне ясно, как действовать.

Мы это так не оставим, ни за что. Мало того, что они бьют по нашим с Лемке именам.

Хуже того, она ещё и навредили моему коллеге, другу. Они тряхнули Никитина. Доброго, робкого, безответного парня, который шёл к ним с открытым лицом, а его взяли за грудки и швырнули в поленницу при дворне, как щенка.

Его унижение висело на мне, потому что тряхнули его вместо меня, за меня, в науку мне. Такие долги я не прощаю никому. Ни в том веке не прощал, ни в этом не стану.

– Значит, так, – сказал я, и Лемке с Гришкой разом подобрались от моего голоса. – Судиться будем. Жалобу подаём на Сычёва и на неведомых сообщников, по подделке клейма и обманной торговле. Улики ваши, Адам Васильевич, все в дело. Гришка, кухарку и дворню тревожить пока не смей, но помни поимённо, кто что видел. Их черёд придёт, когда бумага окрепнет.

– Судиться, герр Салтыков, дело долгое, – счёл нужным предостеречь Лемке. – И недешёвое. Бумаги, пошлины, стряпчему платить. Год протянется, а то и два. Я к тому говорю, что доход наш хинный на это уйдёт изрядно.

– А вы посчитайте по‑другому, Адам Васильевич, вы это умеете, – посоветовал я. – Сколько стоит имя на нашей склянке? То самое, за которое из шести аптек спрашивают? Ежели имя это утонет в слухах про труху, во что нам встанет убыток? – Я видел, как он считает, и дал ему досчитать. – То‑то же. Суд не расход. Суд это ограда вокруг всего, что мы с вами построили. Ограды дёшево не ставятся.

– Ограда… – Лемке попробовал слово на вкус и остался доволен. – Гут. Убедили.

И был у меня в этом суде ещё один расчёт, которым я поделился тут же, потому что компаньонам врать нельзя даже умолчанием.

– И вот ещё что поймите. Сычёв в бегах, и это нам не помеха, это нам подарок, – заявил я.

– А это ещё почему? – не понял Лемке. – Его ведь теперь и не найти и не допросить.