Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 115

Я слушал эти вести и понимал, что ночью угадал всё с точностью, которой так всё и предсказывал. Дарья Гавриловна погасила лампадки и легла наконец спать. А я, покуда все отсыпались, завёл в своей памятной книжке чистый лист и надписал его коротко, для себя.

«Подвальные пациенты. Ждать через десять дней».

Беду, о которой не звонят в колокола, я привык встречать во всеоружии. Надо было лишь знать, когда её ждать.

Вода схлынула, город отряхнулся, и через несколько дней жизнь потекла прежним чередом, точно и не подступала беда. А ещё через день меня позвали на именины, что для меня было большой неожиданностью.

В Санкт‑Петербурге я пока не стал знаменитостью, но некоторые люди меня уже знали даже отдельно от Бутурлиных, что не могло не радовать.

Звал статский советник Огарёв, чью супругу я лечил в частном порядке от застарелой печёночной хвори и, надо сказать, лечил с толком. По этой лекарской моей славе меня и позвали. От этой же славы у меня и родились проблемы в этот самый вечер.

Хозяйка усадила меня на видное место, подле себя, и весь вечер рассказывала соседям, как ловко «их лекарь» поднял её на ноги, когда прочие только руками разводили. Соседи кивали и поглядывали на меня с уважительным любопытством. А через стол, наискось, сидел молодой человек во французском костюме, из тех недорослей, что зиму живут светской жизнью. Или, как это здесь называют, «живут Парижем». А летом такие господа скучают.

Все светские мероприятия обычно проходят зимой, а летом дворяне в большинстве своём разъезжаются. А этот господин, за которым я теперь наблюдал, по сути своей являлся ярким примером местной золотой молодёжи.

Такие, как он, любят всё французское, считают модным презирать Россию. И в дополнение к этому жутко гордятся своим происхождением, но ничего не добиваются самостоятельно.

И вот такой человек слушал хозяйкины похвалы со всё возраставшей на лице кислотой. Иными словами, с глубокой неприязнью.

Я приметил его ещё в начале вечера. Франт скучал. Взгляд его лениво ползал по гостям, а пальцы всё поправляли то манжету, то перстень на мизинце. В этом почтенном купеческо‑чиновном обществе ему было тесно, он мнил себя выше чуть ли не целой империи. Когда хозяйка в третий раз похвалила меня, франт ожил, и я понял, что забаву на вечер он себе сыскал.

И забава эта – я. В похожей ситуации недавно оказался, когда боролся на словах с Жадовским. Но Аполлон Гаврилович оказался человеком честным, хоть и эксцентричным. Он «дрался» со мной, чтобы помериться умственными силами и повеселить народ.

Этот же – чисто из вредности.

Он дождался перерыва между блюдами, когда разговоры за столом поутихли.

– А правду ли говорят, господин Салтыков, – начал он громко, – будто вы дворянин столбовой? Мне, признаться, не верилось. Столбовой дворянин, древней крови, и за казённое жалованье мужикам животы щупает! В больнице‑с.

Стало слышно, как звякнула о фарфор чья‑то вилка. Хозяйка застыла с улыбкой, которая на глазах делалась несчастной.

Я отложил нож.

– Правда, – спокойно ответил я, принимая его вызов. – И про столбового правда, и про животы.

Вот опять… Лекарь для дворян – это нечто грязное, недостойное. И снова мне на это намекнули. Будто я семью позорю, раз людей лечу!

– Стало быть, правда, – он покачал головой, изображая скорбь, и обвёл глазами стол, проверяя, все ли на него глядят. – Куда только катимся, господа! Деды наши кровь под знамёнами лили, чтобы потомству их с чернью не мешаться, а внуки в лекаришки идут. Дворянину шпага пристала, сударь, а не клистир, – под клистиром, разумеется, он подразумевал клизму. – Клистиры немцам оставьте, у них к сему дару природная склонность.

За столом хохотнули двое или трое. Прочие молчали и глядели на меня, ожидая, чем отвечу. Хозяйка сделалась пунцовой, и весь её именинный вечер повис на волоске.

Злость во мне поднялась и тут же улеглась, придавленная холодным расчётом. Таких я перевидал в обоих своих веках, и в обоих они были на одно лицо. Ему скучно, я для него забава на вечер, и единственный верный ответ один.

Я должен сделать так, чтобы смеялись над ним. Он хочет, чтобы весь стол унижал меня.

Но… Я сделаю так, чтобы случилось всё в точности до наоборот.

И это я устроить готов. Легко!

– Склонность, значит, – я неторопливо отложил столовые приборы и положил руки на стол. – А позвольте спросить, сударь. Знаете ведь, что государь Пётр Алексеевич собственною рукой и зубы рвал, и раны зашивал, тому и по сей день в Кунсткамере свидетельства лежат, инструменты его. Прикажете и Петра оскорбить? Великого человека счесть каким‑то ничтожеством желаете? – я специально надавил на него через историческую личность. – Смелей, здесь все свои, кто вам запретит?

Смешок по столу прошёл уже в другую сторону. Щёголь дёрнул щекой.

Вспомнить Петра Первого был мой самый главный ход. Мой козырь. Пётр для этих людей не просто император, не просто известная личность. Его воспринимают чуть ли не как полубога.

И обернуть всё так, будто франт оскорбляет Петра…

Идеальный вариант.

– Государю всё пристало! – нервно ответил мой оппонент. – На то он и государь.

– Хорошо, зайду с иного конца, – я говорил ровно, без нажима, и эта ровность злила его вернее всякого крика. – Нынче осень пятого года. Армия наша в Австрии стоит, против Бонапарта. Спросите любого полкового командира, чего ему в походе недостаёт пуще всего. Шпаг? Шпагами Россия не скудна. Лекарей ему недостаёт, сударь. Под любым знаменем солдат вдесятеро чаще умирает от горячки да гнилой раны, нежели от вражьей пули. Выходит, из нас с вами к воинскому делу ближе тот, кто эту горячку унять умеет. А ваша парадная шпага вряд ли хоть раз в жизни использовалась по назначению. Я прав?

Тут от дальнего торца стола раздался хриплый рокот.

– Верно говорит! Сядь, юноша.

Говорил отставной генерал, свояк хозяина, старик с лицом бурым и обветренным, как старое голенище. Он отставил рюмку и уставил на щёголя тяжёлый взгляд.

На то и был расчёт. Я сразу отметил этого вояку. Опытный, одноногий. Уж он точно знает, что сказать.

– Мне под Очаковом лекарь ногу пилил, зубами велел тряпку закусить. И тем ногу спас, и меня с нею. Я по сей день за того лекаря Бога молю, а имени его не знаю. А таких вертопрахов, как ты, – он кивнул в сторону франта, – я на своём веку перевидал целые полки, и проку от вас не видал ни на медный грош, окромя порчи девок да карточных долгов, – он повернулся ко мне, и лицо его смягчилось. – Михаил Алексеевич. За ремесло ваше. Дай вам Бог руки твёрдой.

Он поднял рюмку, и стол потянулся за ним, шумно, с явным облегчением, радуясь, что тягостная сцена разрешилась не ссорой. Пил и щёголь, глядя в скатерть, и желваки на его щеках ходили ходуном.

Разъезжались за полночь. В передней, когда мне подавали верхнюю одежду, щёголь очутился рядом, близко, и проговорил тихо, в сторону, для меня одного.

– Ловко вы нынче отшутились, сударь. Погляжу я, как вы шутить станете в другом месте.

Слова его звучали как угроза.

– В другом месте я не шучу, – ответил я так же тихо. – В другом месте я режу. Занеможете – милости прошу. Приму без очереди.

Он вышел первым и хлопнул дверью так, что жалобно звякнули стёкла. А я стоял и думал, что нажил себе врага на пустом месте, за чужим именинным столом, из‑за одной лишь его скуки. И что обида в этом веке живёт куда дольше правды и разносится вдесятеро быстрее.

Зато и союзника нажил, старого генерала, который теперь всякому расскажет про лекаря, что пресёк болтовню наглеца Петром Великим да пользой отечеству. В веке без газет и это чего‑нибудь да стоило.

И лишь потом, по дороге домой до меня дошло, что я даже имени этого франта не знаю.

Любопытно, что же это был за человек?