Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 108

– На лавке? – Гришка захлопал глазами. – Барин, а сенник‑то чем провинился?

– Тем, что не ты в нём спишь, а он в тебе. Делай, как велю, и через неделю сам всё увидишь. А палочки эти… – я взял сенниковую палочку, с тринадцатью зарубками, и положил в ящик стола, к своим бумагам. – Эти я оставлю. Это, Гришка, не просто палочка. Скорее уж называл бы её первой страницей твоей болезни. И писана она тобой самим.

Гришка ушёл спать в людскую, недоумевающий и польщённый разом. А я постоял над ящиком, где лежала теперь его палочка, и подумал, что внизу меня дожидается отложенная партия. И вопрос, который умный француз оставил на доске.

Но штурмовать меня этим вопросом он не станет. Ведь я тоже храню его тайну. Знаю, что ходит он под другим именем.

Однако… Чувствую, рано или поздно эти вопросы снова всплывут.

И нам обоим придётся отвечать.

В пятницу я принёс в больницу первые памятки.

Пять списков «Об угаре», переписанных моею рукой за два вечера, по три столбца в каждом.

Столбец первый: «Делай».

Столбец второй: «Не делай никогда».

Столбец третий: «Беги за лекарем».

Сезон подгонял, печи топились уже по всему городу, и тихая смерть с ранней заслонкой собирала первый оброк. Один лист я приколол в приёмном покое, на стену у лавок, где ждёт очередь. Второй отдал в мужскую палату. Остальные вручил подлекарям с наказом читать вслух неграмотным, медленно и по два раза.

Дело пошло само. Уже через час у листа в приёмном стояли двое и водили пальцем по строчкам, а третий слушал сзади, шевеля губами. Никитин сиял так, точно листок сочинил он.

– Михаил Алексеевич, а ведь читают! Ей‑богу, читают. Может, нам и про горелое так же?..

Договорить он не успел. По коридору к нам шёл Штосс, и по его лицу я издалека понял, что несёт он не поздравления. В руке у него был мой лист, снятый со стены, и держал он его двумя пальцами, как держат чужой вексель.

– Кто дозволил? – спросил он без предисловий.

– Я и дозволил. Лист мой, слова мои, вреда в них нет ни на грош. Прочтите сами.

– Я прочёл, – голос у Штосса был ровный, но интонация мне его не понравилась. Он не спорить пришёл. А намеревался меня предупредить. – Слова ваши разумны, за них я готов расписаться. А теперь слушайте меня, Салтыков, и не перебивайте. Второй год как государь дал устав о цензуре в силу закона. Всякое сочинение, назначенное для народа, прежде распространения идёт на рассмотрение. Вы скажете, это листок, не книга. А я вам скажу, как это ляжет на бумагу у человека умелого. В казённом заведении лекарь без чина и дозволения самовольно распространяет среди простонародья писаные сочинения о врачевании, минуя цензуру и начальство. Каждое слово правда, согласен. Но в то же время каждое слово может стать для вас приговором. А то и ссылкой в Сибирь!

Никитин рядом со мной перестал сиять. Штосс был прав. И как раз это я и хотел протестировать. Реакцию людей. И Штосс дал мне ответ на мой вопрос.

Люди реагируют слишком резко.

Я окружил свою книгу осторожностью со всех сторон, продумал цензуру, слог и подачу. А теперь провёл проверку.

Но, как оказалось позже, по плану пошло далеко не всё.

– Сколько было листов? – Штосс уже считал, по своему обыкновению.

– Пять. Этот, один в палате, три у подлекарей.

Он послал Никитина, и через десять минут мы узнали, что счёт не сошёлся. Лист из мужской палаты вернулся. Подлекари вернули два.

Третий подлекарь, разводя руками, доложил, что его список ещё до полудня попросил поглядеть господин Званцев. Поглядел, похвалил и унёс с собою, сказавшись, что вернёт.

Не вернул. И в больнице его самого уже не было.

А это значит, что мои труды решили использовать против меня же самого.

Глава 14

Званцева нужно было догнать, и срочно. Сейчас важнее всего разобраться, зачем ему понадобились мои бумаги. Остановить его, пока он не успел подгадить.

Что ж, примерно такого расклада я и ожидал, заранее предсказал несколько сценариев. Я намеренно раздал эти бумаги в Мариинской больнице в небольшом количестве, чтобы проверить реакцию людей.

Ясное дело, что распространять их большим масштабом было нельзя без особой подготовки, а потому выходит, что я поступил правильно.

Проверка показала, что есть в этой эпохе люди, которые готовы повернуть мою работу против меня, и одного такого я уже вычислил.

Николай Андреевич Званцев. Тот же проходимец, что пытался очернить Карла Мейера. Репутацию старшего лекаря мы смогли отвоевать, защитили старика. Теперь настал черёд защищать себя самого.

Разбираться с коллежским асессором в тысяча восемьсот пятом году – удовольствие ниже среднего, но карты у меня на руках неплохие.

С одной стороны, этот доносчик является чиновником восьмого класса. «Ваше высокоблагородие», – так к нему обращаются. Закон и Табель о рангах стоят за него горой. Словами решить вопрос будет трудно, а до драки, разумеется, дело дойти не может.

На всякий случай я даже представил, чем это чревато для меня. Привык уже продумывать все возможные варианты. Набей я ему физиономию прямо сейчас, и меня укатают под суд за нападение на государственного служащего, невзирая на всю мою правоту.

С другой стороны, дворянство его – вчерашнее, выслуженное. Родом он из разночинцев, такой же, как мой новообретённый приятель Штосс. Своё дворянство он не унаследовал от предков, а вырвал зубами вместе с должностью штаб‑лекаря. Для него это хрустальная ваза, на которую он молится. А я дворянин потомственный. Стоит мне шепнуть в правильном салоне, и фасад благополучия этого выскочки разлетится в щепки. Ломать его физически нельзя, у него чин. Ломать его нужно системно, через его же собственный страх потерять место. Он трус, раз пишет доносы тайно, тут и думать не о чем.

Значит, надо просто показать ему, что я готов с ним бороться и что место его и доброе имя сгорят быстрее, чем его кляузы в камине начальства.

Адрес Званцева мне добыл Никитин, причём крайне быстро, всего за четверть часа.

– Подлекари всё про него знают, – доложил он, понизив голос, хотя в комнате мы были одни. – На Гороховой квартирует, в доходном доме купчихи Сычовой. Третий этаж, со двора. Михаил Алексеевич, а может, не надо? Может, утром, при людях?

– Утром будет поздно. Его бумага уедет дальше, чем я успею дойти.

Вечер стоял ветреный, фонари мотало, и до Гороховой я добрался уже в темноте. Дом купчихи Сычовой оказался обыкновенным доходным муравейником, лестница со двора пахла кислыми щами и кошками. Чем‑то напомнило самый обыкновенный подъезд в спальном районе прямиком из моего двадцать первого века.

Другими словами, небогато квартировал господин Званцев. Я поднялся на третий этаж и постучал.

Отворила мне дверь заспанная кухарка, и я, не дожидаясь её ответа, шагнул мимо неё в переднюю. Невежливо, да. Зато надёжно.

– Кто там, Марфа? – Званцев вышел на голоса в халате, со свечой, и на одно мгновение я увидел то, ради чего стоило врываться. Теперь он уже не притворялся. Он был в шоке из‑за моего появления. Явно не думал, что я пойду до конца. Лицо растерянное, застигнутое врасплох, с быстрым испуганным расчётом в глазах. Мгновение кончилось, и маска тут же вернулась. Он снова начал болтать так, будто мы с ним старые друзья. – Батюшки! Господин Салтыков. Какая честь! Чем обязан в столь поздний час?

Ещё и притворяется, зараза, будто не понимает, зачем я вообще сюда пожаловал.

– Вы знаете чем. Листы мои. Те, что вы нынче унесли из больницы, пообещав вернуть.

– Ах, листочки ваши… – он покивал с искренним, почти отеческим сожалением. – Вернуть, увы, не смогу‑с. Я их передал. Ещё засветло.

– Кому же? – сухо, но с укором спросил я.

– Людям, коим надлежит ведать, – он развёл руками, стараясь при этом не показывать мне своего напряжения. – Помилуйте, что вы так глядите? Я поступил, как велит долг всякого служащего человека. В казённом заведении объявилось самовольное сочинение. Я обязан был донести его до сведения. Понимаете? Это мой долг! Иначе поступить я никак не мог.