Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 102

Лемке слушал, приоткрыв рот, и под конец закивал.

– Понял, сударь. Река. Невидимая река. Проклятье, и с этим вы хотите работать…

– С этим МЫ хотим, – поправил его я. – Другого способа нет. Начали, свет не ждёт!

Работали молча. Горькую грязь из заветной чашки я соскрёб в кувшин и развёл, как считал нужным. Лемке держал, подавал, охлаждал. Потом настал черёд склянки. Я взял её со льда, и она обожгла ладонь холодом. И этому факту порадовался. Именно такой температуры мы и добивались.

Отмерил, долил, закрыл, взболтал. И поставил отстаиваться в лохань, в самый лёд.

Ждать пришлось четверть часа, и это была самая длинная четверть за мою здешнюю жизнь. Мы стояли по обе стороны лохани и смотрели, как в кувшине неспешно, нехотя расходятся два слоя.

Нижний, мутный, отработанный. И верхний, светлый, лёгкий, в котором теперь, если весь наш расчёт был верен, плавала растворённая сила хинной коры.

Первое чистое лекарство, выведенное из растения. Первое в истории человечества!

Сквозняк из окна тянул по рукам, пальцы у меня стыли, и я грел их под мышками, как это бывало в операционной между этапами.

– Пошло, – шептал Лемке, не отрывая глаз. – Расходится. Михаил Алексеевич, голубчик, расходится ведь…

Этого я и ждал. Чтобы слои полностью разошлись. Чтобы появилась чистота. Чистое вещество.

Сцеживать верхний слой я стал стеклянной трубочкой, по капле, в плоскую фарфоровую чашку. Работа была ювелирная. Рука на весу, дыхание в сторону, и капля шла за каплей, но всякую третью я терял, она срывалась не туда или тянула за собой муть. Треть добра ушла впустую, и с этим оставалось только смириться. Руки мои привыкли к совершенно другому ремеслу. К хирургии. Приходилось учиться лабораторным навыкам на ходу.

Ведь их я знал лишь в теории.

На середине работы ветер с двора рванул раму, и окно с треском пошло закрываться. Лемке кинулся, поймал створку у самого косяка и, сопя, приволок полено, подпёр. Я в это время стоял с трубочкой на весу и не дышал.

Рискуем. Эфир только этого и ждёт. Нашей оплошности. И эта была первая.

А вторую оплошность чуть было не совершил сам аптекарь. Когда чашка наполнилась и пришло время убирать лишнюю жидкость, он, хлопоча, привычным движением потянулся к полке, где у него жила спиртовая горелка, и рука его уже нашаривала рядом кресало. Сорок лет он выпаривал на огне всё, что требовало выпарки.

Я тут же перехватил его запястье. Жёстко. Наверное, резче, чем следовало.

– Адам Васильевич. Кресало, – процедил сквозь зубы я.

Он поглядел на свою руку, как на чужую. Побелел. И осторожно, двумя пальцами, отнёс кресало в сени, а вернувшись, встал в дальнем углу и от греха сложил руки за спиной.

– Сколько лет я уже этим делом занят, – проговорил он убито. – Руки сами к огню тянутся, сударь. Вы за мной глядите, ради всего святого.

– Гляжу. А выпаривать нам ничего и не надобно. В том и вся прелесть. Эфир сам себя выпарит, ему огонь не нужен, довольно сквозняка. В этом его милость. И от того же все проблемы.

Чашку с драгоценными каплями мы поставили на подоконник, на самый ток воздуха. И эфир начал уходить. Вещество потянуло в открытое окно. Мы даже толком не могли заметить, как это происходит. Просто край жидкости в чашке пополз вниз и тут же потянуло тем самым сладковатым духом, от которого я велел Лемке сразу же отступить на шаг.

Свет уже садился, когда на дне чашки осталось сухое вещество.

Мы склонились над чашей вдвоём, голова к голове. По белому фарфору лежал тонкий, желтовато‑белый налёт, кое‑где собравшийся в крупинки.

То, что три недели назад было мешком трухлявой коры, а неделю назад горькой грязью, лежало теперь на дне чашки крохами почти чистого лекарства.

Я поддел ножом одну крупинку и положил себе на язык.

– Сударь! – ахнул Лемке. – Да что же вы…

– Тихо. Пытаюсь понять… Проверяю.

Горечь была неимоверная. Даже описать трудно, никакой корьевой тупости и смоляной сладости. Одна голая сила. Я подержал её на языке, сглотнул, засёк время по пульсу. Если через полчаса в ушах явится лёгкий звон, значит, сила настоящая, работающая, и я знаю её в лицо. Испытывать её первым полагалось мне. Не Лемке, не больному. Это должен сделать человек, который знает, чего ждать.

Звон явился через двадцать минут, тонкий, будто комар жужжит, на самом краю слуха. Я с радостью усмехнулся этому дискомфорту. Старому знакомому факту, который мог знать только из учебников. А теперь и испытал на себе.

– Настоящая, – сказал я. – Поздравляю. Мы с вами первые люди, которые держат её в чистом виде.

Это был великий момент. Уверен, Лемке даже не осознавал, сколь много он означает не только для нас двоих, но и для целого мира.

Адам Васильевич взял чашку в ладони, поднёс к самым очкам. Руки у него дрожали.

– Крохи, – сказал он тихо. – Тут и на четверть дозы не хватит, сударь.

– Не хватит. Нынче мы добывали не лекарство, а доказательство. Дорога верная, вот что лежит в этой чашке. В следующее воскресенье возьмём не чашку грязи, а всю варку разом, и льду вдвое, и посуды вдвое. И тогда поглядим, сколько ляжет на дно.

Крохи мы ссыпали в сухую тёмную скляночку, и Лемке завязывал её горлышко так долго и бережно, что я не стал его торопить. Убирали и проветривали уже в полутьме, на ощупь, и только когда последний дух эфира вытянуло в окно, Адам Васильевич внёс из сеней свою лампадку и затеплил её от принесённого с улицы фонаря.

Огонёк встал ровно. Комната стала прежней. И где‑то в ней, в тёмной скляночке, лежала щепоть будущего.

Это ведь только начало. Лишь первое чистое вещество. А сколько их ещё предстоит создать!

Домой я шёл пешком, не чуя ног, и склянку нёс во внутреннем кармане, у самого сердца. Щепоть на донышке весила меньше золотника. Большая варка будет в следующее воскресенье, льда надо добавить вдвое больше, посуды тоже вдвое, а к среде Ртищеву устроить первую пробу.

В передней меня перехватил Гришка. По его взгляду я сразу понял, что в доме что‑то случилось.

– Барин вас дожидается, – шепнул он, принимая шинель. – В гостиной сидит. Смурной. Чай велели не подавать.

Пётр Кузьмич сидел у стола один, при двух свечах, и не читал, не курил, просто сидел.

– Присаживайся, – сказал он, не поворачивая головы.

Я сел. Барон помолчал, разглядывая свечное пламя, потом повернулся, и я увидел его лицо. Тяжёлое, незнакомое.

– Был я нынче у Загряжских, – заговорил он ровно. – Обед, люди, всё как заведено. И подходит ко мне под конец один человек. Имени тебе покуда не скажу. Подходит, стало быть, и спрашивает эдак, с усмешечкой. Правда ли, Пётр Кузьмич, что лекарь ваш домашний нынче того самого поручика лечить пытается? Того самого, говорит, что Серёженьку вашего летом чуть на тот свет не спровадил.

А вот это плохо. Проклятье… Значит, всё же откуда‑то утекла информация. Не смогли Ртищевы скрыть тайну. И пришла она прямиком в этот дом.

– Я ему в лицо рассмеялся, – продолжал барон всё тем же ровным голосом, который был хуже всякого крика. – Сказал, брешете, сударь, и сплетню вашу пересказывать другим не советую. Сорок лет я людям в глаза правду режу и от людей того же жду, – он положил на стол тяжёлую ладонь и поглядел мне прямо в лицо. – А теперь у тебя спрашиваю, Михаил Алексеевич. Брешут? Аль нет⁈

Я сидел напротив человека, чьё жилище стало мне домом.

А во внутреннем кармане у меня лежала склянка, благодаря которой продырявивший Сергея человек должен был выжить.

Глава 12

– Не брешут, – твёрдо сказал я.

Скрывать правду нельзя. Честь мне этого не позволит. Пётр Бутурлин дал мне жильё в своём доме, и обманывать я его не стану. Но и обвинять себя не дам.

Барон не шелохнулся. Только пальцы его на столе медленно собрались в кулак.

– Повтори‑ка, Михайло, – велел он.

– Не брешут, Пётр Кузьмич. Я лечу поручика Ртищева. Восьмой день.