Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 10

— Не болит… — сообщил он с глубочайшим изумлением. — Братцы, не болит!

— Поднимешь чего тяжёлого в ближайшие две недели — выскочит снова, — предупредил я, а затем обратился к подлекарю: — Подвяжите руку к телу платком. Пусть будет согнутой.

Мейер отодвинул меня плечом, сам прощупал сустав, подвигал рукой пациента. Лицо его не менялось, но пауза затянулась.

— Гиппократов способ, — заключил он наконец. — Да не тот… Пяткой в подмышку у нас всякий тянуть умеет, а этак, уговорами, я не видывал. Где выучились?

— В Москве показывали, — ответил я.

Москва в моих ответах становилась всё краше и краше. Всё чудесное приходило из неё. Для меня это было идеальное оправдание всех умений. Позвонить кому-нибудь или написать электронное письмо, чтобы проверить мои показания, никто не сможет.

Я отошёл к стене и только там позволил себе заметить, что пальцы стали чувствоваться иначе. Будто сила в них какая-то появилась.

Моя старая сила. Опыт. Тело помнило. Тело знало, куда давить и когда отпустить. Тридцать лет у операционного стола перенеслись сюда вместе со мной. Вопрос, который я задал себе на крыльце Бутурлиных, закрылся.

Теперь у меня есть всё. Знания, руки и больные.

Остаётся одна лишь мелочь. Право лечить этих людей.

Обратно мы шли через ту же палату, и у предпоследнего окна я зацепился взглядом за тихого больного.

Утром Мейер кивнул на него мимоходом, со словами: «Грудное воспаление, отходит, на поправке». Больной и теперь лежал смирно, не стонал, не метался, и именно эта смиренность мне не понравилась. Дышал он часто и мелко, крылья носа раздувались при каждом вдохе. На левой щеке горело пятно румянца. Губы отдавали синевой.

— Карл Фёдорович, — позвал я. — Этого нынче осматривали?

— Кого? Авдеева? — Мейер обернулся. — Говорю же, отходит. Давеча кашу ел.

— Дозвольте мне обратить на него внимание, — попросил я.

Затем присел у койки и приложил ухо к его груди. Стетоскопа нет, но уши врачам выдают с древности, и выслушивать больного прямо, кожей к коже, умели ещё при Гиппократе. Справа внизу дыхание шло жёстко, с влажным потрескиванием. Я переместил ухо левее. И там трещало точно так же.

Воспаление перекидывалось на второе лёгкое. А здесь нет ни антибиотиков, ни подачи концентрированного кислорода. Парня ждёт очень тяжёлая ночь. Возможно, самая тяжёлая в его жизни.

— Худо, Карл Фёдорович, — сказал я тихо, чтобы слышал только Мейер. — Хворь пошла на другую сторону. Послушайте сами, слева внизу. К ночи ждите сильного жара и удушья.

Мейер снова начал краснеть. Он пока ещё не определился, как ко мне относиться. Раздражать я его ещё не перестал. Но Карл Фёдорович всё же опустился на колено и приложил к груди больного своё ухо. Слушал он долго, переставляя голову с места на место.

Вскоре я заметил, как лекарь помрачнел.

— Ваша правда, — проговорил он, поднимаясь. — Трещит слева. Эк его… — он повернулся к подлекарю и принялся распоряжаться.

Посадить повыше, обложить подушками, поить тёплым, на ночь приставить дежурного. И банки сухие поставить к вечеру.

Толку от банок при воспалении лёгких немного, но и вреда тоже. Я промолчал. Тут воевать и отстаивать своё мнение точно не стоит.

Мейер ещё раз оглядел больного, потом меня, и впервые за день в его глазах я не нашёл экзаменаторского огонька. Смотрел он озадаченно.

— Хорош глаз у вас, сударь, — признал он. — Я мимо этой койки нынче дважды прошёл.

— Повезло, Карл Фёдорович. Я просто шёл медленнее, потому и обратил внимание, — ответил я.

Соврал, конечно. Я шёл с той же скоростью. Просто привык уже видеть таких пациентов. Особенно тех, кто умирает тихо, без криков. Их нужно искать с особым вниманием.

Когда обход закончился, меня оставили ждать в коридоре, а за дверью кабинета загудели два голоса. Один ворчал, второй пытался что-то объяснить. О чём шёл торг, догадаться было нетрудно: торговались там мной.

Я стоял у окна, смотрел во двор, где Василий, уже с подвязанной рукой, что-то восторженно рассказывал водовозу. Наблюдая за поведением людей во дворе, я скоротал время.

Всё, что от меня зависело, я уже сегодня сделал. Остальное решали те двое в кабинете.

Наконец, дверь открылась.

— Господин Салтыков, — позвал Сабуров. — Войдите.

Павел Игнатьевич сел за стол, Мейер встал у окна. По их лицам я не прочитал ровным счётом ничего: эти двое умели скрывать карты.

— Скажу прямо, — начал Сабуров. — Штат больницы полон, утверждён, и менять его никто не станет. Тут я вам не помощник, и обещанного Карлом Фёдоровичем никто не отменял. Лекарем по штату вам здесь не быть.

Он выдержал паузу. Я тоже не спешил что-либо говорить. Если эти двое надеются, что начну упрашивать, ждать им придётся непомерно долго.

— Однако, — продолжил Сабуров, — больнице дозволено иметь при себе лекарей сверх штата. Это звание без жалованья, без прав и без выгод. Трудиться станете под началом Карла Фёдоровича, на его условиях, до первого нарекания. Про среду вашу я также помню. Если больному, которого вы изволили лечить кухней, легче не станет… мы можем пересмотреть вопрос вашего принятия, — он сложил пальцы перед собой. — Угодно вам такое предложение или дворянская гордость не позволит?

Победа. Рабочее место я получить всё же могу, но… Вопрос денег не решён.

Долги предшественника, ноль рублей жалованья и кров из милости у Бутурлина. Любой здравомыслящий человек этого века встал бы и откланялся.

Но мне предлагали возможность. Больных, палаты, практику и право находиться там, где я нужен. Всё остальное приложится, деньги в том числе. Возможность дороже.

— Угодно, — кивнул я. — Когда приступать?

— А вы уже приступили, — отозвался от окна Мейер. — С утра ещё.

Вскоре я покинул кабинет, и Карл Фёдорович нагнал меня уже в коридоре.

— Слова своего я, заметьте, не нарушил, — проворчал он с глубоким удовлетворением. — Как обещано было, так и вышло. Лекарем вы у нас не стали.

— Не стал, — согласился я. — Но за предоставленную возможность благодарю.

Правда, должность моя отныне называлась «никто при больнице». Платить мне не будут, в бумагах меня нет, выгнать меня можно одним словом. Но это — только начало.

Я шёл по коридору и не мог согнать с лица ухмылку. Вот это — действительно новый опыт. Такой должности у меня ещё точно никогда не было!

— К среде чтоб сидел в постели ваш молодец, — добавил Мейер. — И про наперстянку вашу поговорим. После среды, разумеется.

У самого выхода нам навстречу шёл человек в лекарском фартуке.

Шёл он быстро, читая на ходу какую-то бумагу. Я успел рассмотреть незнакомца раньше, чем он меня заметил. Лет тридцати пяти, сухощавый, лицо умное, но одна только мимика его намекает, что сам по себе этот человек неприятный.

Я заметил, что над левой бровью у него был свежий рубец с точками от недавно снятых швов. А стежки положены аккуратно, рука у шившего твёрдая. Кто-то хорошо постарался.

И только потом я понял, на что смотрю. А точнее — на кого!

Он поднял глаза от бумаги. Увидел меня. Остановился так резко, что его обувь подняла пыль. Лицо его сделалось белым.

— Знакомьтесь, — начал Мейер. — Наш штатный лекарь, Иван Георгиевич Штосс. А это, Иван Георгиевич, наш новый сверхштатный…

Он осёкся. Видимо, понял, что мы видим друг друга не в первый раз…

— Мы знакомы, — проговорил Штосс. — Близко знакомы. Не правда ли, господин Салтыков?

Глава 4

Вопрос, заданный Штоссом, повысил и без того возросшее напряжение до предела.

Создалось ощущение, что в этом коридоре нам троим теперь тесно. И похоже, не одному мне так казалось. Мейер переводил взгляд с меня на Штосса и обратно, служитель у дверей застыл с ведром, и даже из ближней палаты, по-моему, прислушивались.

Я быстро прикинул свои ходы. Каяться нельзя, юлить тем более. И оправдываться нельзя. Дома, перед Сергеем, я уже разменял монету про прежнего и нового Михайлу, а такая монета дешевеет с каждым разом.