Волчий клан 3 (СИ) - Муллагалеев Валерий - Страница 28

Вклинилась Влада:

— Надо написать рапорт в Казённый приказ, в Вельград. А мы тем временем поедем в приличный город и посмотрим местную архитектуру.

— Пока Казенный приказ обработает рапорт и отреагирует, у нас тут борода вырастет. Даже у тебя. Не говоря уже об Аскольде, который, может, уже мертв.

— Может, в морду? — предложил Игорь.

— Заманчиво, — признал я. — Но надо разведать, что там за ватага у этого атамана. А потом в морду. Каждому.

— На меня не рассчитывайте, — заявила Влада, уперев руки в бока, отчего грудь выпятилась вперед. — Я сопровождаю тебя, Лютиков, но не участвую в твоих проблемах.

Я глянул на нее оценивающе.

— Думаешь, за тебя дадут шесть верблюдов?

— Георг, — вспыхнул Игорь и толкнул меня в бок. — Имей приличия! Конечно, дадут! Черт… я не это имел в виду, прошу прощения, Влада.

Влада сделала вид, что нас не существует.

Контора атамана оказалась приземистым каменным зданием — судя по кладке, бывшая имперская таможня из тех времен, когда здесь было больше порядка. Стены были испещрены выбоинами, словно когда-то здание пережило осаду.

У входа топтались трое караульных с ятаганами с луками, как разбойники, но в потертых мундирах. Строевая выправка сменилась расхлябанной позой людей, которые слишком долго прожили без начальства над собой.

У одного не хватало двух пальцев на левой руке, у другого через всё лицо шёл шрам от сабли. Хуже разбойников, потому что официальные служащие на своем посту.

— Куда прёте? — выступил вперед один из них, единственный, кто носил кивер.

— К вашему атаману. По делу об экспедиции графа Каменского, — сказал я.

— Атаман занят.

— Скажи, что барон Лютиков не станет ждать.

Охранник смерил меня взглядом, задержавшись на волчьей эмблеме на лацкане. Внимательно рассмотрел Владу, причмокнул и скрылся внутри.

Глава 19

Гостеприимство

Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.

Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония — то ли шику ради, то ли от мух.

Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…

Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот — хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.

Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью — подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.

Глаза привыкли к полумраку.

В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.

Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе — серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).

Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов — словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.

Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.

— Барон Лютиков, — проговорил он густым, обволакивающим голосом. — Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.

Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.

Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.

Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью — скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.

— Чаю? — Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. — Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.

— Не откажусь, — сказал я.

Отказываться было нельзя. Говорят, в пустыне, как и в горах, отказ от еды и питья — это оскорбление, а то и прямое объявление войны. А воевать я пока не собирался. Пока — разведать.

Чай оказался жирным, соленым и неожиданно вкусным (если не думать о том, что это вообще-то чай, а не бульон).

— Хорош, — честно сказал я, отпив половину.

Атаман расплылся в желтозубой улыбке.

— Вот! Понимающий человек. — Он швыркнул из пиалы, крякнул. — А эти, — он кивнул в сторону невидимого севера, откуда мы приехали, — эти нос воротят. Дикари, говорят. А сами дикари и есть, чаю испить по-человечески не умеют.

Он поставил пиалу и, будто между делом, придвинул к себе нашу экспедиционную грамоту. Я укоризненно глянул на Терехова, тот с извиняющимся видом пожал плечами.

Шишигин развернул листок, разгладил липкими от цукатов пальцами. Поизучал печать графа Каменского и Императорского Исследовательского Корпуса. И отложил в сторону — отодвинул к своему краю стола, будто грамота стала его собственность.

Мелочь, а показательная.

Я безмятежно отхлебнул чая и снял очки. Уставился на Шишигина спокойным ровным взглядом волчьих глаз.

Пауза затягивалась. Игорь за плечом переступил с ноги на ногу. Шишигин тоже молчал, прихлёбывая чай, всем своим видом показывая, что никуда не спешит и ничего никому не должен.

От него все так же не пахло ни страхом, ни ложью, ни даже напряжением. Обычно человек, задумавший подлость, как бы подкисает изнутри — горчит потом, дышит чаще. Этот был спокоен. Как удав, уже стянувший кольца своего тела вокруг добычи.

И вот это мне не нравилось больше всего. Он не волновался и не блефовал, не пытался запугать.

Черт его знает, сколько бы мы так молчали. Гнетущая пауза грозила затянуться до вечера, а вечера тут наступают резко. Не выдержал Терехов.

Он шумно выдохнул в прокуренные усы и проговорил хриплым голосом:

— Барон Лютиков прибыл за нашим снаряжением. Вы, как бы это сказать, взяли наши вещи под охрану…

— Взял, — кивнул Шишигин, ничуть не смутившись. — Как не взять? Места лихие. Оставь такое добро без пригляда — вмиг растащат. А я приберег. По-соседски.

— По-соседски, — повторил я. — А выкупать это добро мне тоже по-соседски?

Шишигин кисло поморщился, бросил в рот цукатинку.

— Барон. Дорогой. Ты пойми, где ты. — Он ткнул толстым пальцем куда-то за стену, в сторону, где, по моим прикидкам, стоял тот самый столб с надписью «Канецъ». — Здесь кончается твоя Держава. Прямо вон там, у коновязи. За тем столбом эта твоя бумажка, — он кивнул на грамоту, — это растопка для костра. Хорошо горит, я проверял.

Он улыбнулся, снова показав крепкие жёлтые зубы.

— Тут закон один, барон. У кого сила — тот и прав. У кого сорок сабель — тот и граф. А у кого две сабли и одна баба… — он покосился на Владу, — тот гость. И полномочия его ограничиваются моим гостеприимством. Пока я гостеприимен.

Влада у стены не шелохнулась. Теоретически она могла бы разметать всё селение смерчем, но, во-первых, атаман был официальным чиновником, во-вторых, вмешиваться в наши дела она и не собиралась.

— Красиво излагаешь, — сказал я. — Прямо философ.

— Жизнь научила, — скромно потупился атаман. — Так вот. Охрана моя тебе нужна не потому, что я жадный. А потому, что без нее ты сгинешь. Дорога дальняя, места пустые. Всякое бывает. Вон, до тебя тоже шли… умники. С бумагами, с печатями…