Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн - Страница 13

— Она завсегда стоять будет, коли так сделать, — говаривал Вирджинец. — Гляньте, как мой конь смирно стоит вон там.

После такого наставления он больше не говорил со мной. Но эта нянькина обязанность была для него, несомненно, желчью. Ибо, хоть весь его облик и самообладание, и неспособность растеряться делали его вполне взрослым мужчиной, он всё же по-мальчишески гордился своим диким ремеслом и с явным удовольствием носил свои кожаные ремни и звенел шпорами. Его тигриная гибкость и его красота были богаты неубывающей молодостью; и та сила, что таилась под его наружностью, должно быть, часто сдерживала его нетерпимость ко мне. Несмотря на то мнение обо мне, новичке, какое, я знал, у него сложилось, моя приязнь к нему росла, и его молчаливое общество становилось для меня всё приятнее. Что на него порой находили приступы разговорчивости, я уже узнал в Медисин-Боу. Но нынешняя его немногословность почти стёрла бы это впечатление, если бы не один вечер, когда я случайно проходил мимо барака в темноте, а внутри собрались Хани Уиггин и прочие ковбои.

В тот день Вирджинец и я отправились стрелять уток. Мы нашли нескольких в бобровой запруде, и я убил двух, сидевших близко друг к другу; но они всплыли у бревенчатой запруды, в воде глубиной около четырёх футов, где уходящее течение могло унести их вниз по потоку. Судейская рыжая собака породы сеттер с нами не поехала, поскольку ожидала потомство.

— Она нам всё равно ни к чему, — пояснил мне ковбой. — Бегает больно безответственно, готова стойку сделать что на луговую собачку, что на птицу, с одинаковым усердием. Пустая животина.

Моё желание завладеть утками заставило меня броситься в воду прямо в одежде, а затем выбраться скользкой, торжествующей, вымокшей кучей. Серьёзные глаза Вирджинца задержались на этом зрелище грязи; но он, как обычно, ничего не выразил.

— Не больно они хороши на еду, — заметил он, привязывая птиц к седлу. — Ныряльщики они.

— Ныряльщики! — воскликнул я. — Отчего ж они тогда не нырнули?

— Полагаю, молодые были, опыта не набрались.

— Что ж, — сказал я, приунывший, но пытаясь пошутить, — нырять пришлось мне самому.

Но Вирджинец никак не отозвался. Он подал мне мой двуствольный английский дробовик, который я собирался бросить брошенным на земле позади себя, и мы поехали домой в обычном нашем молчании, а жалкие маленькие белогрудые, остроклювые ныряльщики болтались на его седле.

Отомстил он мне в бараке. Проходя мимо, я услышал его мягкий голос, безмолвно доводивший до конца некий рассказ перед внимательной аудиторией, и как раз когда я поравнялся с открытым окном, где он сидел на своей койке в рубахе и подштанниках, спиной ко мне, я услышал заключительные его слова: «А шляпа-то на голове у него — вот единственный знак, по которому и видать было, что он не кусачая черепаха».

Анекдот имел немедленный успех, и я поспешил прочь, в темноту.

На следующее утро я был занят курами. Две несушки дрались за право сидеть на яйцах, которые ежедневно несла третья и которые мне вовсе не нужно было высиживать, и уже в третий раз я согнала Эмли с семи картофелин, которые она скатила вместе и из которых вознамерилась вывести неведомо какое семейство. Она носилась с воплями по курятнику, когда вошёл Вирджинец — понаблюдать (подозреваю) за тем, что я делаю теперь такого, о чём стоило бы рассказать потом в бараке.

Он постоял немного, а затем сказал:

— Мы потеряли нашего лучшего петуха, как только миссис Генри сюда переехала.

Я не обратил внимания.

— Знатный был доминиканец, — продолжал он.

Я всё ещё был слегка задет из-за черепахи и не выказал интереса к его словам, продолжая свои занятия среди кур. Это моё необычное молчание, казалось, вызвало у него необычную разговорчивость.

— Видите ли, этот петух всегда жил здесь ещё при судье-холостяке и отродясь не видал ни дам, ни каких иных персон в женском одеянии. У вас, часом, не ревматизм, сэр?

— У меня? Нет.

— А то подумал, может, эти ваши небольшие ныряльщики, что вы мокрым добывали...

Он запнулся.

— О нет, ничуть, благодарю.

— Что-то вы нынче утром смурной, я и рад, что дело не в них.

— Ну так что там с петухом? — осведомился я наконец.

— А, он-то! Не там его вырастили, где юбки видать. Миссис Генри приехала сюда с судьёй уже затемно, с поезда. Наутро рано вышла поглядеть свой новый дом, а петух как раз у крыльца кормился, и увидел её. Ну, сэр, заорал он так страшно, что я из барака выскочил; и он перемахнул через изгородь и понёсся вниз по Санк-Крику, знай кричит, будто пожар. С тех пор так и не вернулся.

— Вон там как раз курица без всякого рассудка, — сказал я, указывая на Эмли. Она успела выбраться из курятника и теперь стояла на жердях загона, её вопли поутихли до случайного кудахтанья. Я рассказал ему про картофелины.

— Не знал прежде, как её звать, — сказал он. — Тот сбежавший петух её ненавидел. А она его ненавидела, как и всех прочих.

— Я сам её так назвал, — сказал я, — когда особо к ней приглядываться стал. У нас дома есть одна старая дева, милосердная такая, из общества защиты животных состоит, и она вечно не знает, перебежать ли ей перед трамваем или подождать. В её честь я курицу и назвал. Она хоть яйца-то несёт?

Вирджинец «головы себе не забивал» насчёт птицы.

— Ну, не думаю, что она вообще умеет. Полагаю, чуть петухом не родилась.

— Уж больно мужеподобная на вид, — сказал Вирджинец. Мы подошли к загону, и теперь он с интересом разглядывал Эмли.

Курица была вопиющая. Огромная, костлявая, с большим жёлтым клювом, она стояла прямо и настороже, на манер людей, облечённых ответственностью. С хвостом у неё было что-то не так. Он свешивался далеко на один бок, а одно перо в нём было вдвое длиннее прочих. Перьев на груди у неё вовсе не было — они стёрлись напрочь от её привычки высиживать картофелины и прочие грубые, неподобающие предметы. И это придавало её облику вид декольте, странно расходящийся с прочей её жеманной наружностью. Глаз её был примечательно ярок, но в нём было какое-то оскорблённое выражение. Казалось, будто она вечно ходит по свету, возмущённая всем происходящим на её глазах. Ноги у неё были синие, длинные и на удивление крепкие.

— Ей бы гольфы носить, — пробормотал Вирджинец. — Смотрелась бы куда лучше иных студентов колледжа. И на картошку, говорите, садится?

— Она уверена, что может высидеть что угодно. Я находил её на луковицах, а в прошлый вторник поймал на двух кусках мыла.

Днём мы с рослым ковбоем поехали за антилопой.

Через час, в течение которого он хранил полное молчание, он сказал:

— Полагаю, может, эта здешняя безлюдная страна для Эмли не пошла на пользу. Она и не для всякого человека годится. Эти старые трапперы в горах то и дело умом трогаются, разговаривают вслух, когда на сто миль вокруг ни души.

— Эмли не была одинока, — возразил я. — Здесь ведь сорок кур.

— Верно, — сказал он. — Это её не объясняет.

Он снова замолчал, едучи рядом со мной, непринуждённо и лениво держась в седле. Его долговязая фигура казалась такой расслабленной и вялой, что стремительный, лёгкий прыжок, каким он спешился, показался мне почти невозможным подвигом. Он заметил антилопу там, где я не видел ничего.

— Стреляйте сами, — призвал я его, пока он знаками велел мне поторопиться. — Вы никогда не стреляете, когда я рядом.

— Я не за тем здесь, — ответил он. — Ну вот, упустили её!

Антилопа и вправду скрылась.

— Да будет вам, — сказал он на мой протест, — я этих зверей всякий день бить могу. А что вы сами насчёт Эмли думаете?

— Не могу её объяснить, — ответил я.

— Что ж, — сказал он задумчиво, и тут его мысль сделала один из тех поворотов, за которые я его так любил, — надо бы Тейлору её показать. Вот бы кто в самый раз для Медвежьего ручья в учительницы сгодился!

— Не слишком-то она похожа на хозяйку харчевни в Медисин-Боу, — сказал я.

Он весело хмыкнул.

— Нет, об этих радостях Эмли знать не знает. Так у вас насчёт неё никакой догадки? А у меня вот есть. Полагаю, вылупилась она, может, после большой грозы.