Победа Барбары Уорт - Райт Харольд - Страница 4

На слова ирландца ответом стал весёлый окрик «Тпру!» да грохот тормозов — Техасский Джо остановил упряжку у родника в вершине каньона. «Здесь становимся лагерем», — объявил он. — «Это последняя вода, что нам встретится, покуда не перевалим через перевал к Горным Родникам на стороне пустыни. Джефферсон Уорт с Провидцем да его пареньком вот-вот подоспеют».

Незадолго до сумерек банкир со своими двумя спутниками прибыл на место.

«Здорово, Пэт!» Человек, что спрыгнул с двуколки и зашагал к поджидавшему ирландцу, был высок и широк в плечах, с головой и подбородком солдата и карими глазами мечтателя. Одет он был в грубый вельвет, синюю фланелевую рубаху, шнурованные сапоги и стетсон, и приветствовал дюжего ирландца как товарища по работе.

Радостная улыбка расплылась на побитых чертах гладиатора, когда он стиснул протянутую руку Провидца. «Ну, чтоб мне пусто было, до чего ж я рад видеть вас, сэр, в этом чёртовом краю. Были у меня, само собой, сомнения, когда очнулся я в фургоне, да только всё в порядке. Горжусь я, что вы меня похитили, сэр».

«Похитили!» Смех инженера пробудил эхо в каньоне. «Это было спасение, приятель!»

«Ну что ж, пускай будет так! Но скажите мне, сэр, — он понизил голос до доверительного рокота, — что это я слышу, будто вы с мальчонкой своим? Вот уж не знал я, что вы человек семейный». Он взглянул в сторону худощавого паренька, что с готовностью взрослого мужчины помогал вознице двуколки распрягать четвёрку мустангов. «Хороший он парнишка, или я голландец».

«Ты прав, Пэт, Эйб хороший мальчик», — серьёзно ответил Провидец. — «Я подобрал его в горняцком лагере на краю пустыни Мохаве, когда в прошлом году вёл предварительные изыскания по той местности для Ю. и К. Родился он в этом лагере, а мать его умерла, когда он был совсем малышом. Бог знает, как он выжил! Ты ведь знаешь, что за места эти горняцкие. Отца его, Фрэнка Ли, убили в пьяной драке, покуда я там был, а Эйб проявил столько хладнокровия и настоящей мужественности, что я взял его к себе в отряд. С тех пор он со мной».

Голос Пэта охрип, когда он сказал: «Прошу прощения, сэр, за мою неуклюжую наглость насчёт того, будто вы человек семейный. Я чёртов старый мужлан, без всякого образования, окромя своих двух кулаков, и манер никаких».

Ответ инженера был прерван приближением Джефферсона Уорта, что беседовал с Техасским Джо. Голова банкира едва доходила Провидцу до плеча, а рядом с могучей тушей ирландца казался он почти незначительным, тогда как его простой серый деловой костюм смотрелся совсем неуместно среди дикого окружения. Гладко выбритое лицо его было бесстрастной серой маской, а глубоко посаженные серые глаза переходили с ирландца на инженера без единого проблеска чувства. Оба почувствовали, что где-то за этой серой маской их тщательно оценивают — измеряют — взвешивают — как возможные слагаемые какого-то далеко идущего плана. Он обратился к Провидцу, и в голосе его не было ни намёка на краску: «Вижу, ваш друг оправился». Точно он лишь констатировал факт, только что им проверенный.

Посмеиваясь над воспоминанием о похождении ирландца в Сан-Фелипе, инженер сказал: «Мистер Уорт, позвольте представить вам мистера Патрика Муни, коего я знаю уже много лет как лучшего десятника землеройной артели на всём Западе. Пэт, это мистер Джефферсон Уорт, президент банка 'Пионер' в Рубио-Сити».

Ирландец схватился за поля своей потрёпанной шляпы в смущённом признании такой церемонности Провидца. Джефферсон Уорт из-под своей серой маски произнёс своим точным, бесцветным голосом: «Похоже, он умеет управляться с людьми».

Когда банкир прошёл дальше, к большому фургону, ирландец придвинулся ближе к Провидцу и хрипло прошептал: «Ну и что ж это за человек такой, чёрт его дери? Истинная правда, сэр, что, глянувши на меня из-под этой могильной маски, я едва удержался, чтоб не перекреститься!»

ГЛАВА II

ДАР ДЖЕФФЕРСОНА ВОРТА

Когда день занялся над самыми высокими хребтами Ничьих гор, упряжка Джефферсона Уорта была уже готова тронуться в путь. Возница лёгкой повозки с четвёркой мустангов направился в Сан-Фелипе. На переднем сиденье большого фургона Техасский Джо подобрал вожжи, тщательно их разобрал и оглянулся через плечо на своего хозяина. «Все готовы?»

«Трогай».

«Эй, Бак! Молли!» Передние мулы натянули постромки. «Джек! Пит!» Тормоз с лязгом и дребезгом железных штанг отпустили, коренники налегли в хомуты, и фургон тронулся вперёд.

Суровые, неутомимые, древние, как мир, стражи, Ничьи горы стояли на страже между плодородной землёй со стороны моря и заброшенной, забытой пустошью Востока. Стране зелёной жизни, прогресса, роста и цивилизации, что подступала к их черте с запада, они говорили: «Стой!» — и та останавливалась. Земле худой нужды, серой смерти, изможденного голода и мучительной жажды, что подползала к их подножию с другой стороны, — «Не ходи дальше!» — и та не шла дальше. Не имея ни земли для пахоты, ни руды для добычи, сама их скудость служила им защитой. С видом мрачной непреложности они словно заявляли во весь голос, что какими были всегда, такими и останутся; и в начале моего рассказа, если не считать той единственной тонкой рукотворной тропы, их вековая похвальба оставалась неоспоримой.

Упорно, но с частыми передышками на подъёмах, упряжка Джефферсона Уорта карабкалась к вершине и незадолго до полудня достигла перевала. Громкий, дребезжащий грохот фургона, чьи ободья бились и скрежетали по каменистой, устланной валунами дороге, вместе с резким звоном и стуком подкованных копыт упряжки, отдавался эхом, эхом, и снова эхом. Громко, дико грубые звуки обрушивались на тишину, покуда безмолвие не казалось безнадёжно расколотым этим гулом. Мягко, покорно звуки уплывали прочь в прозрачной дали — сквозь рощи вечнозелёного дуба, заросли креозотового куста, можжевельника, манзаниты и полыни; в каньоны и промоины; со скал и уступов; вдоль склонов, отрогов и плеч; через гребни, седловины и пики; слабея, замирая — бессильные звуки людского прохождения тонули в тишине и пропадали. Когда упряжка останавливалась на короткий отдых, в этот миг казалось, будто тишина никогда и не нарушалась. Суровые, грозные, холмы не давали ни единого знака людского присутствия, не замечали эту ползущую крупицу жизни.

У Горного Родника — одинокой маленькой лужицы на пустынной стороне огромной стены — они остановились пообедать. Когда с едой было покончено, Техасский Джо с помощью Пэта наполнял бочки для воды, а мальчик тем временем занимался флягой, покуда Провидец и Джефферсон Уорт наблюдали за ними.

«Сушь впереди, сдаётся мне», — заметил ирландец вопросительно, поднимая очередное каплющее ведро.

«Малость», — отозвался Текс. — «Есть три водопоя между тут и рекой, где вода водится порой. Хотя чаще выходит так, что как раз когда она всего нужнее, там пусто, и, по моему разумению, сухой водопой — самое что ни на есть удручающее дело на свете. В этот раз все они окажутся сухими. Не было ничего, кроме грязи, у Волчьих Колодцев, когда мы там проходили на прошлой неделе».

И снова голые скалы да суровые, неприступные холмы отозвались эхом на громкий стук колёс и копыт. Вниз по крутому склону горы, с визжащими, скрежещущими тормозами, они грохотали и дребезжали в узкий коридор Чёртова каньона, с его отвесными стенами и тенистым мраком. Крохотный ручеёк, что стекал вниз от маленького зелёного пятнышка у родника, храбро пытался следовать за ними, но вскоре, обессилев, впитывался в сухую пустошь. В лица им дул прохладный ветер, точно сквозняк в туннеле. После примерно двух часов такого пути дорога расширилась, стены каньона понизились, то и дело появлялись просветы и разрывы. Затем стены сменились низкими округлыми холмами, среди которых петляла тропа — русло из песка и гравия, — а тут и там показывались заросли креозотового куста и кактусов нескольких видов.

Наконец они миновали последние из предгорий, и внезапно — точно поднялся могучий занавес — перед ними открылась пустыня. У их ног Меса лежала в белом сиянии солнца, а за краем плоскогорья и ниже его — огромный край Королевской Впадины.