Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 92

– Или из будущего. Вдруг в прекрасной России грядущего все мужчины станут джентльменами почище меня, Маргарита?

Он, наконец, назвал её истинным именем, она же впервые за вечер развеселилась и толкнула его ладошкой, потянувшись через стол.

– Иди ты… Первая удачная шутка за вечер. Не считая твоего появления. До сих пор не знаю, как к нему относиться.

– Как к самому важному этапу в этой части твоей жизни. Сама понимаешь, ты помещена под пристальное наблюдение оперов, и возможны разные сценарии развития событий. Про Борю Синькова знаешь?

– Первый раз слышу.

– Продажный милиционер, оперуполномоченный ОБХСС из Промышленного РОВД Смоленска. Соучастник хищений на «Кристалле», выносил бриллианты с завода. Как наверняка догадываешься, бриллианты – не семечки, их на базаре из мешка не продашь. А там фигурируют объёмы в многие миллионы рублей. То есть некто, купивший Синькова, через него наладил преступную схему. Мы накрыли «Кристалл» тотальным шмоном, обнаружили спрятанные камни в промышленном объёме, прижали самых отличившихся передовиков производства. Те сдали Синькова как стеклотару. Он, предчувствуя задержание, кинулся в бега. И был обнаружен сутки спустя холодный, с дыркой во лбу. На тот момент – единственный, кому известен заказчик и спонсор комбинации на «Кристалле». Синьков никого не сдавал, его убрали профилактически, заранее, чтоб молчал с гарантией. А ещё заказчика или некого его представителя знаешь ты.

Глаза Маргариты округлились от страха. От холодной колючей бесстрастности как в Смоленске не осталось ни капли.

– Меня тоже ликвидируют? Профилактически?

– Ты сама себя поставила в такую ситуацию, нанявшись к очень опасным людям. Я здесь, потому что надеюсь предотвратить убийство. Работа у меня – женщин от смерти спасать.

Она откинулась на табуретке, задумалась.

– Варианта два. Первый и наиболее разумный – делать ноги.

– Возможно. Но ты под наблюдением. Не позволят.

– Или ссучиться, уйти под ментов?

– Ну, подобные глупости тебе не предлагаю. Об МВД сам не слишком высокого мнения. А вот в КГБ реально прикроют. Контора плотно сидит на смоленском деле. Объём махинаций достаточен, чтоб считаться угрозой госбезопасности. Ты сдаёшь выход на заказчика и получаешь их прикрытие. Возможно, Москву придётся на время покинуть, но в их кухню не лезу и не знаю, что тебе прикажут.

Снова задумалась.

– Лёня! Приход сюда – твоя инициатива или служебное задание?

– И то, и другое, – соврал он, отнюдь не рвавшийся на эту встречу, хоть и желавший в глубине души. – Например, я принёс в портфеле включённый на запись магнитофон с микрофоном. Но он ничего разборчивого не запишет, пока мы на кухне. Здесь только мы с тобой и сами решаем как быть.

– Как жаль, что бросила курить… Сейчас бы затянуться.

– У меня есть сигареты, но не дам. Бросила – не начинай. Впереди у тебя нелёгкая, зато долгая жизнь. Жаль, что без меня.

Она всплеснула руками.

– Ну конечно! Запись в личном деле о связи с уголовницей портит всю карьеру.

– Правильно. Но не тогда, когда я на задании, поэтому сегодня допустимо исключение. Хочешь небольшую встряску вместо сигареты?

– Ты предлагаешь…

– Именно. Ты же не против?

Последовавшие далее звуки магнитофон записал наверняка, больно они вышли громкие. Минут через сорок, проклиная, что всё хорошее рано или поздно заканчивается, Леонид оделся и позвонил с домашнего Маргариты на телефон КГБ, оттуда команда ушла на рацию, стоявшую в «волге» под домом. Когда сотрудники поднялись в квартиру, предупредил их:

– Я гарантировал гражданке Симоновой, что она ни при каких обстоятельствах не несёт ответственности за события, произошедшие в связи со Смоленским делом, и пользуется всесторонней защитой после дачи показаний об интересующих вас лицах.

– Мы получили те же инструкции, – подтвердил гебист. – Гражданка, меня зовут Генрих Тимофеевич, управление КГБ по городу Москве. – Сколько времени вам нужно на сборы?

– Не более получаса…

– Тогда я не буду мешать. Будь счастлива! – Леонид коснулся её губ, не стесняясь присутствия постороннего, отдал операм магнитофонную бобину и бросился вниз по лестнице, стараясь не задерживаться и не оглядываться.

Уходя – уходи.

Глава 15

15.

Айварс как‑то заметил:

– Наша работа в управлении похожа на «скорую помощь». Прилетели, зафиксировали, поставили диагноз. А потом пусть другие мудохаются с леч‑чением месяцами. Из наших дел только по двум белорусским вынесены приговоры. Украинские, оба Смоленска и Тверь ещё в производстве.

Леонид вполголоса напел:

Светофоры, дайте визу,

Едет «скорая» на вызов.

(Из репертуара А. Розенбаума)

– Это же хорошо. Мы собираем основные ништяки. За нами разгребает следственное управление. На них падает тусклая формальная бумажная чушня, точь‑в‑точь как ты любишь.

– Эх, опер до мозга костей! Тебе не понять. Уголовное дело, передаваемое в суд, это произведение искус‑ства. Сам его возбудил, все действия провёл, аккуратно подшил, отдал прокурору… Художественное произведение.

– Творческая личность! Хочешь сказать, что там фантазии больше, чем реальных доказательств?

Они сидели в коридоре около актового зала Прокуратуры СССР, оба по форме, Айварсу привычной и немного ношеной, на Леониде топорщилась, как ни одёргивай. Это ещё без пистолета слева подмышкой, он безнадёжно портит посадку и кителя, и даже пиджака. Просторная куртка – вот нормальное сочетание с кобурой.

– Ты меня знаешь. Я не химик. Никогда не рву постановление о привлечении в качест‑тве обвиняемого.

– То есть?

– О, наивный чукотский юноша не знает этот излюбленный следовательский прикол?

– Просвети.

– Бланк постановления о привлечении в качестве обвиняемого содержит две страницы. Чтоб много чего можно было написать. Но чаще обвинение формулир‑руется кратко: Петров Пётр Петрович такого‑то числа в таком‑то месте оскорбил потерпевшего Иванова Ивана Ивановича грубым словом «хер» и нанёс удар в область носа, чем совершил злостное хулиганство, то есть преступление, предусмотренное…

– Понятно.

– Шапка и формулировка обвинения умещаются на первой странице. На второй и третьей рисуем большую зюзю, чтоб никто ничего не вписал лишнего. На четвёртой странице графа: вину признаю или не признаю, подпись обвиняемого. Въезжаешь?

– Нет ещё, – Леонид, знавший наперечёт все не слишком законные уловки угрозыска, не подозревал, что следствие изобрело свои левые ходы.

– Темнота! Представь. Человека прессуют за тяжкое преступление. А в постановление вносят малозначительную хрень. Он, радостный, что мимо головы пролетело главное обвинение, радостно подписывается: признаю. Затем печатается кратчайший протокол допроса обвиняемого: вину признаю, осознал, раскаиваюсь, не повторится. С моих слов записан‑но верно, мною прочитано. Крючок. И только потом, обычно после ознакомления с делом в присутствии адвоката, начинается главное. Следователь разрывает бланк пополам и подменяет первую страницу, куда вписывает основные эпизоды. Туго сшивает дело, далее к нему новыми суровыми нитками пришьются судейские протоколы, оно распухнет, никто и никогда больше его не разбирает. Что видит судья? В постановлении и в обвинительном заключении разрисованы 5 эпизодов преступной деятельности, в совокупности тянут на пятнаху как с куста, и подпись подсудимого: признаю, раскаиваюсь!

– Но он откажется в суде.

– Правильно, – согласился Айварс. – И защитник на слушании ревёт благим матом. Но, думаешь, у народного судьи найдётся желание и время вникать? У него ещё висят три уголовных, четыре бракоразводных, пять взысканий алиментов, административные проступки, и это только на сегодня‑завтра! Недрогнувшей рукой пишет в мотивировке: принять во внимание показания, данные на предварительном следствии, 10 лет усиленного режима, чуть меньше, чем стоило бы, но чтоб не жаловался. Народные заседатели подмахивают, приводите следующего. Адвокат гордо сообщает родне осуждённого: прокурор просил полтора десятка, я пятёрку отбил, кругом успех, жду благодарности в карман.